Танец на краю пропасти

      Утром Сечиль-хатун с дочерьми отправилась на базар. В руках у девочек были большие плетёные корзины, которые им предстояло наполнить необходимыми продуктами и вещами. Сечиль-хатун в своей обычной манере делилась с девочками премудростями хорошей хозяйки: как выбрать правильный товар, как договориться о лучшей цене, как убедиться, что хитрый торговец тебя не обсчитал... Покупки были почти закончены, как вдруг у одного из прилавков возник Йылмаз и загородил Сечиль дорогу.       — Доброе утро, эфенди, — сказала она и попыталась обойти его, чтобы продолжить свой путь. Ей не бросилось в глаза, что лицо гуртовщика было багровым от гнева.       — Не такое уж оно и доброе, хатун, — ответил он, по-прежнему не давая ей пройти.       Мелек испуганно схватилась за подол платья матери. Эдже возмутило поведение Йылмаза, особенно ввиду его ночного визита и не слишком приятного разговора с отцом. Если бы она точнее знала, о чём шла речь!       — Мне жаль, что твой день не задался, эфенди, помолись Всевышнему и он тебе обязательно поможет, а теперь позволь нам следовать дальше, — по-прежнему спокойно ответила Сечиль, но Йылмаз внезапно схватил её за руку выше локтя.       — Всевышний тут не при чём, хатун, дело в твоём муже. Он оскорбил меня и выставил из дома, как прокажённого, хотя я пришёл к нему с открытым сердцем и чистыми намерениями!       — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Дела моего мужа... — начала было Сечиль-хатун, но её прервала выступившая вперёд Эдже.       — С чистыми намерениями не приходят среди ночи, крадучись как вор! — заявила она бесстрашно глядя в глаза обидчику. Ей никогда не нравился этот тип, но чтобы вот так среди бела дня набрасываться на её мать? Она не могла этого позволить. Тем более в разгаре был базарный день, и множество людей оторвалось от своих дел, чтобы поглазеть на эту стычку.       Йылмаз на мгновение оторопел. В его представлениях Эдже была покорной и смирной девушкой, воспитанной строгим отцом и набожной матерью. Он уже не раз рисовал в воображении сладострастные картины, как она подчиняется его воле и исполняет малейшие прихоти. А тут оказалось, что она не только каким-то образом прознала о его неудачном сватовстве, так ещё и не побоялась бросить ему это в лицо при всём честном народе. Йылмаз быстро пришёл в себя и, хоть и разжал пальцы на руке Сечиль, но произнёс угрожающим тоном:       — Передай мужу, хатун, чтобы он как следует обдумал моё предложение. Гордыня может сослужить ему плохую службу, очень плохую службу...       — Не слишком ли ты тут задержался, эфенди? — раздался рядом молодой мужской голос. — Уже довольно наговорил, проходи, не задерживай людей.       Это был Ахмет, сын ближайшей соседки Батура, старой вдовы по имени Экин. Ахмет жил вдвоём с матерью и как раз возвращался от мясника, поскольку его матушка уже с трудом могла переносить длительные походы на базар. Йылмаз смерил молодого человека злобным взглядом, но предпочёл скрыться в толпе, напоследок всё же взглянув на Эдже. Сечиль-хатун поблагодарила соседа, а он предложил проводить их до дома, что было весьма кстати. Когда они покидали рыночную площадь, люди начали переглядываться и перешёптываться, гадая, что могло послужить причиной этой склоки.       Обеспокоенная Сечиль по возвращении с базара сразу же пошла к мужу и рассказала ему о случившемся. Тот был вынужден признаться, что назойливый гуртовщик уже не первый раз просит у него руки Эдже.       — Но почему ты раньше об этом не говорил? — всплеснула руками Сечиль.       — А ты бы хотела иметь такого зятя? Нет? Ну так и нечего понапрасну языком трепать, — пробурчал Батур, такой ответ был в его характере.       Эдже, которая присутствовала при этом разговоре, чуть было не бросилась отцу на шею, но сдержала свой порыв, потому что слишком уж он был возмущён произошедшим.       — Не нравится мне всё это, — обратился Батур к старшей дочери. — Этот Йылмаз — опасный, непредсказуемый человек, кто знает, что ему в голову взбредёт. Думаю, тебе и Мелек лучше будет переждать несколько дней у Фахрие-хатун, пока всё не уляжется, а там посмотрим.       Не откладывая дела в долгий ящик, портной пошёл запрягать лошадь и готовить повозку, а Сечиль собрала девочкам самые необходимые вещи и завязала их в небольшой узелок. Там же оказались и гостинцы для племянников, поскольку дочери отправлялись к её родной сестре, которая жила неподалеку — в соседней деревне, до которой пешком было всего полдня пути.       Девочки тепло распрощались с матерью и отправились в путь. Отец всю дорогу был мрачен, даже Мелек не удавалось его рассмешить или разговорить. Прибыв на место, он быстро поприветствовал Фахрие-хатун и её мужа и тут же засобирался ехать обратно.       — Не хочу оставлять надолго матушку одну, — сказал он Эдже. — Присматривай за сестрой, будьте осторожны, хотя я уверен, что вам здесь ничего не грозит. Оставайтесь у тётки, пока я сам за вами не приеду.       — А когда же ты приедешь, папочка? — спросила Мелек со слезами на глазах. Она очень не любила расставаться с отцом.       — Через два, может быть, три дня, — ответил Батур и, крепко обняв дочерей, уехал домой.       Но отец не появился через два дня и на третий день тоже не приехал, как ни высматривала Мелек его повозку на дороге. Девочки любили бывать у тётки Фахрие и её мужа Искандера, у которых было пятеро детей. Молодёжь всё время проводила вместе и постоянно выдумывала новые забавы, но даже в моменты веселья Эдже и Мелек не могли забыть о доме. Младшая сестра по-детски тосковала по родителям, а Эдже больше волновало то, почему отец всё-таки не приехал и даже не прислал весточку. На сердце у неё было очень неспокойно.       Так прошло пять дней. На шестой Эдже решила, что ждать дальше не имеет смысла, и объявила, что они с Мелек возвращаются домой.       — Ты нарушаешь волю отца, он велел тебе ждать здесь, — назидательно сказал дядя Искандер.       — Но сам отец никогда бы не нарушил своего слова. Что-то случилось.       Несколько часов они шли по лесной дороге. Эдже торопилась, её беспокойство необъяснимо нарастало с каждой минутой. Мелек, пытаясь поспеть за сестрой, постоянно наступала на подол платья и спотыкалась. Эдже почти не слушала её лепет и хотела как можно скорее добраться домой.       Старую сосну, единственное высокое дерево в их садике, можно было заметить издалека. Рядом с сосной чернело непонятное пятно. Сердце Эдже ушло в пятки, когда она поняла, что это останки их сгоревшего дома. Она бросилась бежать изо всех сил, испуганная Мелек поспешила следом.       От дома не осталось почти ничего. Крыша частично сгорела, а частично провалилась внутрь. На кухне уцелела каменная печь, кое-что из утвари было разбросано на полу. Место, где была их с Мелек комнатка, практически полностью превратилось в золу. Повсюду валялись обломки мебели. Мастерская отца была разорена — пропали все мотки с тканями, швейные принадлежности, нити, костяные и медные пуговицы... Всё, что представляло хоть какую-то ценность, исчезло без следа. Девочки не могли поверить своим глазам. Но хуже всего была мёртвая тишина на пепелище. И отсутствие следов родителей.       Сёстры поспешили к Экин-хатун. Ахмет впустил их в дом и провёл в комнату матери. Эдже трясло, она боялась задать свой страшный вопрос, но старушка заговорила сама:       — Великое горе послал Аллах твоей семье, девочка моя. Не волнуйся, мы с Ахметом позаботились, чтобы они отошли к праотцам как положено, даже мулла вчера приходил и совершил все обряды. Сколько лет живу на свете, но такого ужаса ещё не видела...       Мелек, утомлённая дорогой и не умевшая толком осмыслить то, что увидела на месте, где ещё несколько дней назад стоял её дом, прилегла на лавку и тут же уснула, поэтому не слышала большей части разговора.       — Как это случилось? — спросила Эдже. По её щекам беззвучно текли слёзы.       — Говорят, среди ночи к ним заявился Йылмаз с какими-то головорезами. Кричал что-то про оскорбление и требовал, чтобы Батур, упокой Аллах его душу, отдал ему тебя. Тот, ясное дело, наговорил ему в ответ. Ну, те и начали громить дом, думая, что ты прячешься где-то внутри. Наверное, этот душегуб хотел увезти тебя против воли родителей. Не знаю, как до такого дошло, но зарезали они твоих родителей, а дом сожгли. Куда его черти унесли теперь, мне неизвестно, только уехал он вместе со всей шайкой, уже и след их простыл.       — А как же люди? Соседи? Неужели они не слышали, что там происходит, почему не пришли на помощь?! — вскричала Эдже, уже не в силах сдерживаться.       — Не смотри так на меня, дочка. Я стара и бедна, а на свете у меня никого нет, кроме Ахмета. Если бы они и его порешили, я бы пропала как муха. А за других говорить не буду.       — Присмотри, пожалуйста, за Мелек, хатун, я скоро вернусь.       Оставив спящую сестру на попечении старой Экин, Эдже отправилась на базарную площадь. Идти им некуда, в крошечном доме соседки они могли остаться не более, чем на одну ночь. У отца было много хороших знакомых и состоятельных клиентов. Эдже, которая росла, окружённая любовью и заботой своих родителей и ни в чём не нуждалась, не привыкла просить, но сейчас не было выбора. Она сама пока не знала, как будет говорить и с кем, но не сомневалась, что в помощи ей не откажут.       Весть о возвращении сестёр быстро разнеслась по деревне, и стоило девушке показаться на рынке, как на неё обратились десятки глаз. Эдже шла между торговыми рядами, а до её ушей долетали приглушённые, а иногда даже совсем громкие, ничего не стесняющиеся голоса:       — Вот и она, бедняжка... Куда ей теперь податься, от дома остались одни щепки!       — Йылмаз, конечно, перегнул, но и Батур был неправ. Согласись он по-хорошему выдать свою ненаглядную доченьку, ничего бы не случилось...       — Посмотрим, как она теперь будет плясать! Тоже мне, завидная невеста...       — Аллах всегда карает гордыню, а портной уже давным-давно зазнался, стольких порядочных сватов спровадил...       — А я знала, что эти танцы до добра не доведут! Вот какую беду она принесла своей семье!       Пройдя весь базар с гордо поднятой головой и ни с кем не заговорив, Эдже повернула обратно к дому Экин-хатун. После известия о смерти родителей эти ядовитые слова отскакивали от девушки как иголки от камня, хотя при других обстоятельствах они привели бы её в ужас. Кто бы мог подумать, что её семья и она сама вызывали столько злобы, зависти, осуждения, которые всегда были надёжно скрыты под маской приличий и доброжелательности? Люди, которых она знала с рождения, оставили её родителей на погибель, а теперь смаковали подробности их страшной смерти. Одно она теперь знала точно — вместе с матерью и отцом для неё умер весь прежний мир.