Танец на краю пропасти

      Могилы родителей были в самом дальнем углу сада. Даже не на кладбище. Эдже смотрела на сосновые дощечки с вырезанными на них именами и не могла поверить, что здесь лежат её самые близкие и родные люди. Рядом с ней стоял Ахмет, неподалеку старая Экин и Мелек бродили по руинам дома, пытаясь отыскать хоть что-то, что можно было забрать с собой.       — Что вы будете делать дальше? — спросил сосед.       — Пойдем обратно к тёте Фахрие. Она должна узнать, что произошло. Да нам больше и некуда податься.       — Может, всё-таки останешься?       Этот вопрос Ахмета прозвучал очень робко. Эдже подавила вздох. Она давно чувствовала, что нравится соседскому парню, которого знала с самого детства, но Ахмет был слишком нерешителен и слишком зависим от своей матери. Даже если бы он сейчас набрался смелости и предложил Эдже выйти за него, пообещал бы, что защитит её и позаботится о Мелек... Нет, она бы отказала. Несмотря на то, что Экин-хатун всегда относилась к их семье очень хорошо и единственная из всех проявила хоть какое-то милосердие к её несчастным родителям, она бы вряд ли одобрила такую невесту, как Эдже, для своего единственного сына, особенно в их с Мелек теперешнем плачевном положении. А оставаться в этой проклятой деревне было хуже смерти.       — Нет, Ахмет, для нас здесь уже нет места.       — Всё вынесли злодеи! — сообщила Экин-хатун, подходя к молодым людям. — Вот, только это нашла.       И она протянула Эдже испачканный золой платок матери, который та надевала в мечеть — белый с зелёной и красной вышивкой по краю. Эдже тщательно его отряхнула и повязала на голову, стараясь как можно лучше спрятать длинную косу. Рядом стояла Мелек, прижимая к груди единственную драгоценность — бубен, который уцелел только потому, что девочка взяла его с собой к тётке. Инструменты родителей пропали бесследно.       — Прощай и да вознаградит тебя Всевышний за доброту, — сказала Эдже, обнимая соседку. — И тебе спасибо за всё, Ахмет.       — А вам пусть Аллах даст сил и терпения, а на тому, кто учинил такое зло, пошлёт самую жестокую кару, — ответила Экин-хатун.       Четыре голоса одновременно произнесли «Иншаллах». Старая женщина и её сын ещё долго смотрели вслед своим бывшим соседкам, пока те не скрылись в лесу.       Мелек всю дорогу всхлипывала и терла нос. Её глаза опухли от слёз, а живой детский разум не мог осмыслить и принять смерть родителей. Для неё смерть была чем-то, что встречается только в сказках, но её всегда можно победить отвагой и смекалкой, как и любое зло. Эдже почти не обращала внимания на сестру. В её голове без конца звучали слова той женщины на базаре: «Она принесла беду своей семье». Эта мысль жгла калёным железом. Если бы всё можно было повернуть вспять, Эдже с радостью вышла бы за ненавистного Йылмаза. Но ничего не вернуть: родители мертвы, и возмездие вряд ли когда-нибудь настигнет их убийцу. А они с Мелек остались без крова над головой.       — Эдже, где наши мама и папа? — раздался полный тоски голос сестрёнки.       — Их больше нет, Мелек. Они отправились к Аллаху.       — Но почему, ведь они к нему совсем не собирались! Ушли и не взяли нас с собой?       — Послушай меня внимательно, — Эдже повернулась к сестре и положила ей руки на плечи. — Аллах забрал наших братьев. Аллах лишил нас родителей. Остались только ты и я. Поэтому пообещай, что будешь во всём меня слушаться, как слушалась маму, и везде следовать за мной.       — Обещаю.       До дома Фахрие и Искандера девочки добрались, когда сгустились сумерки и на улице стало холодно. Дядя и тётя были поражены случившимся, Фахрие-хатун залилась слезами на известие о жестоком убийстве своей сестры. Но очередной удар подстерегал Эдже там, где она меньше всего ждала его получить. Как только речь зашла о том, где останутся сестры, единственные живые родственники наотрез отказались их приютить.       — У нас своих пятеро да крохотный клочок земли, мы всего лишь бедные крестьяне, ещё два рта нам не прокормить. Прости, дочка, но ты не можешь остаться, — таков был ответ тётки.       — Завтра утром я еду в Стамбул продавать овощи и возьму вас с собой. Вы молодые, здоровые, авось найдете себе какую-нибудь работу, — добавил дядя Искандер.       Двоюродные братья и сестры наблюдали эту сцену со слезами на глазах, но молчали, не решаясь перечить родителям. Переночевав в последний раз в доме тётки, девочки встали спозаранку, сели на телегу, заставленную ящиками с овощами, и вместе с дядей отправились в столицу. Фахрие-хатун дала им с собой большую полотняную сумку, на дно которой положила несколько лепёшек, пару яблок и кожаную баклажку с водой. Эдже рассчитывала, что этого им должно хватить на ближайшие день-два.       Она никогда не была в столице, хотя та находилась вовсе не за семью горами, и знала о ней только по рассказам отца. Батур считал, что его дочери ещё слишком юны для посещения Стамбула и пока что им нечего там делать, но его повествования рисовали в воображении девочек сказочные дворцы, величественный порт, лес мачт и крылья парусов, поистине райские сады, в которых поют экзотические птицы — ведь в этот город вели все пути, туда стекались все богатства, там билось сердце Империи.       Дядя Искандер постарался побыстрее распрощаться с племянницами, словно чувствовал себя очень неловко в их присутствии. Девочки остались одни на переполненной людьми улице. Мелек никогда не видела столько людей в одном месте: они кишели как тараканы, куда-то спешили, толкались, кричали, несли какие-то тюки, катили бочки, зазывали купить заморские товары, торговались, ругались, смеялись... От всего этого голова шла кругом. Сёстры пробирались сквозь толпу по сети узких зловонных улиц, которые то резко спускались вниз, то снова шли вверх. Повсюду хлопали ставни и кричали ослы, под ногами было полно конского навоза. Работорговцы погоняли плетьми вереницу измученных, связанных пленников. Эдже слышала о рабах, но никогда с ними не сталкивалась — в их деревне все были вольными. На большинстве из несчастных были выцветшие лохмотья, но на некоторых виднелись остатки ещё недавно богатых нарядов. Девушке стало не по себе — ведь рабом мог стать каждый.       Промаявшись так до вечера и порядком устав от суеты и толчеи, сестры озаботились местом для ночлега. У них не было ни гроша, так что они не могли поселиться даже на самом захудалом постоялом дворе. Мелек приметила на одной из улиц крытую холстиной повозку, девочки заглянули внутрь и к своей огромной радости обнаружили там сено, в которое зарылись почти с головой и, прижавшись друг к другу, пережили свою первую, довольно страшную и холодную ночь в столице. Утром случилось то, чего они больше всего опасались — их обнаружил хозяин повозки и сена.       — Ишь, развелось вас тут как блох! Вон отсюда и чтобы больше я вас здесь не видел, негодяйки! — кричал он вслед убегающим девочкам.       Новый день был похож на предыдущий — та же суета, шум и гам, непрекращающийся человеческий поток. Эдже не знала, куда идти, поэтому они брели наугад, стучась во все двери и пробуя наняться в качестве домашней прислуги. Но их отовсюду гнали, крича, что им не нужны попрошайки. Попрошаек на улицах тоже было предостаточно, то и дело можно было наткнуться на грязных, оборванных людей, которые приставали к людям, чуть менее грязным и оборванным, и требовали денег.       Еда, которую тётя Фахрие дала им с собой, закончилась раньше, чем предполагала Эдже. Проведя почти бессонную ночь на голой земле в какой-то подворотне, на третий день девочки направились на самый большой городской базар, надеясь, что там уж точно получится наняться к кому-нибудь в качестве носильщиц или встать за прилавок. В глазах купцов Эдже читала, что её, взрослую и здоровую, могли бы принять на работу, но их смущала маленькая Мелек, которая с точки зрения нанимателей была не более чем обузой. Может быть, нужно было броситься в ноги тёте и дяде, чтобы они оставили у себя хотя бы малышку, а она сама отправилась бы на заработки в столицу. Но Эдже ни за какие сокровища мира не хотела расстаться с сестрёнкой — это была её последняя связь с домом, семьёй, родителями, со всем, чего она лишилась в один момент. Однако девушка прекрасно понимала, что дольше оставаться на улице они не могут. Мелек слабела на глазах, а у обеих сестёр в животах бурчало от голода. Большим успехом стало то, что один торговец фруктами дал девочкам крупную кисть винограда. Она уже начинала подгнивать, а ощипать испорченные ягоды он не мог, иначе кисть потеряла бы привлекательный вид, поэтому он решил, что продать её все равно не получится, и пожалел двух голодных девчонок.       Дядя Искандер жестоко обманул племянниц. Точнее, сознательно ввёл в заблуждение, чтобы поскорее от них избавиться. В столице вовсе не было проще, здесь не искали работников на каждом углу, никто никого не ждал с распростёртыми объятиями. На пятый день Эдже и Мелек уже не спрашивали про работу, а бродили по рынку и просили еду. Они разделились, потому что состояние сестры настолько беспокоило Эдже, что она уже была почти готова совершить первый в своей жизни подлый поступок и что-нибудь украсть, но не хотела, чтобы это произошло на глазах Мелек.       Вдруг она увидела сестру в обществе двух довольно богато одетых молодых людей, один из которых протягивал ей булку. Эдже поспешила к ним и любезно поприветствовала благодетелей.       — Благодарю вас, — обратилась она к незнакомцам. — Мы с сестрой совсем недавно приехали в Стамбул и пока не нашли работу, а она нам очень нужна.       — Говоришь, тебе нужна работа? — один из мужчин оглядел Эдже с ног до головы, затем хитро переглянулся со своим товарищем и продолжил. — Есть одно место, где всё время ищут работниц. Тебе нужно отправиться в порт и найти Узкую улицу, а на ней есть большой каменный дом с красными ставнями. Там сможешь устроиться без труда, — и они странно заулыбались.       — Да вознаградит Аллах твою доброту, эфенди! Пойдём, Мелек, не будем терять времени.       Уходя, Эдже слышала, как мужчины переговариваются и смеются за их спинами. Этот смех показался девушке странным, но ей некогда было задумываться над их поведением, её радовало уже то, что хоть кто-то вошёл в их положение, и у девочек появился шанс наконец-то найти работу, а может, и крышу над головой. Хуже голода были только ночёвки под открытым небом. Булка, которую Мелек разломила пополам, была свежей и ароматной, настроение у сестёр улучшилось, а вдали замаячила хоть какая-то надежда.