Мастер скрытности

      Небо затянули серые преддождевые тучи, ветер раскачивал деревья и привязанные к толстой ветке качели. Колючий холод с каждым новым порывом подбирался ближе, запускал ледяные руки за ворот футболки, нагоняя на Льва мурашки. Он ёжился и вздрагивал, но с места не вставал и не двигался, который час обижено протирая задницей старую энгаву. В доме за его спиной было тихо, изредка казалось, что кто-то там плачет и горько вздыхает, но Хайба знал, что это обман слуха — просто ветер шумит. По крайней мере, он хотел так думать.       Летние каникулы закончились слишком быстро — прекрасный месяц, который Лев провёл в гостях у семпая подходил к концу и близился день отъезда, который и стал причиной ссоры. Первой, настоящей, больно стискивающей все внутренности при одном только её вспоминании.       Быть вместе с Яку Мориске оказалось непросто.

***

      Когда на следующее утро после приезда Лев спустился готовить завтрак для них обоих, не стесняясь шуметь, громыхать и всячески нарушать застоявшуюся тишину в чужом доме, Яку, вкативший на кухню, первым делом удивился. Так непривычно и странно было видеть кого-то ещё рядом с собой, ещё более непривычным было то, что этот «кто-то» — Лев. Он не ушёл, не улизнул тайком под покровом ночи, как и обещал, как заверял его, Мориске, потратив на это весь остаток вчерашнего дня. Яку смущённо раскраснелся. Он вспомнил собственные слёзы, накрывшее его с головой волнение и затопившее собой отчаянное предвкушение быть отвергнутым «как обычно». Ничего такого не произошло. Ни вчера, ни ночью, ни сейчас, и не произойдёт завтра. По крайней мере Яку хотелось в это верить.       — Доброе утро, Яку-сан! Как спалось? Что снилось? Вы уже умылись, зубы почистили? Давайте к столу, я тут немного похозяйничал!..       Он болтал без умолку, а улыбка Яку становилась всё шире. На глаза выступили слёзы. Это сон? Видимо, он просто спит, да, реальность никогда не была добра к нему, никогда не была так хороша. Тихо шмыгнув, Яку кивнул своей иллюзии, обеспокоенно заглядывающей ему в глаза. Хайба недовольно хмыкнул, но говорить о разведении мокроты по пустому ничего не стал, спасибо ему за это. Пока семпай устраивался за столом, занимая место и неловко осматриваясь — периметр его кухни вдруг обзавёлся какими-то новыми штуковинами, видимо, сувениры с родины Льва, — сам Хайба деловито нагружал по тарелкам омлет с сосисками. Яку мысленно содрогнулся — и это всё ему одному? Да он же лопнет!..       — Ну, чем думаете заняться, Яку-сан?       Лев подхватил обе тарелки, под мышку сунув наполовину полный графин с ячменным чаем. Пока он возился с тарелками, палочками и остальным, Мориске откровенно пялился на него, с немалой завистью, следя за чуть угловатыми в реальной жизни движениями высоченного Льва. Наконец, он закончил с приготовлениями, устроился напротив Яку, сложил руки и весело проголосил:       — Приятного аппетита! — И тут же накинулся на еду, впрочем, уже через пару мгновений снова вернувшись к вопросам: — Что у вас тут есть интересное? Мне хочется много где побывать и создать кучу воспоминаний вместе с Яку-саном!       Хайба улыбался ярче солнца. А может, это просто так казалось Мориске из-за ползущего утреннего тёплого света, окутавшего широкие плечи Льва. Кусая губы, Яку неловко хмурил брови, не зная, что ответить, чтобы занять руки, крутил палочки, то беря, то откладывая их в сторону, касался полупустого графина, смазывая холодные капли с его боков. Это ведь не сон, верно?       — Да не особо тут интересно. Это ведь деревня, считай, так что никаких выдающихся достопримечательностей на найдёшь, — виновато подал голос Яку, принимаясь за подстывающую еду. Омлет слегка пригорел, но был не так уж плох; Яку смущённо заулыбался, подцепляя кусочек сосиски. — Хотя… Тут есть колодец желаний, и несколько храмов поблизости в горах — разрушенные и функционирующие. Неподалёку рисовые и табачные поля, школа — правда сейчас там пусто, каникулы ведь. Есть ещё озеро в горах, но там я никогда не был… — Яку замолчал, опустил голову, уставившись в колени, словно бы его уничижительный взгляд и горькое желание прогуляться со Львом по окрестностям могли как-то повлиять на его ноги. Мориске неприятно скривился, поморщился, одной рукой выравнивая разболтавшиеся колёса откатившейся назад коляски. — По правде сказать, из меня самого путешественник не очень, но я могу по памяти нарисовать тебе карту, сходишь один, посмотришь, что захочется, а я подожду тебя…       Яку осёкся сразу, как только увидел собравшиеся на лбу Хайбы складки и съехавшиеся к переносице светлые брови. Похоже, что такой расклад его совсем не устраивал.       — Послушай, Яку-сан, — негромко позвал Лев, серьёзно и внимательно взглянув на невольно сжавшегося в своём кресле семпая, — есть кое-что, что я хотел бы с тобой прояснить.       Мориске сдавленно сглотнул и замер, боясь дышать. Он, может, даже бы зажмурился, готовясь принять удар и не желая видеть при этом лица Льва, не желая запоминать его в тот момент, когда он скажет, что передумал. Ещё со вчерашнего вечера он жил в предвкушении, будто его гость, проделавший путь от Хоккайдо до Кансая, возьмёт и выпалит, что ему всё-таки противно. Что Яку жуткий со всеми этими колёсами-спицами и скрипами шин в ночных коридорах. Что он ошибся, решив приехать в такую даль. Все эти мысли, словно навязчивая инфекция крутились в голове и ломали тело Мориске, сдавливали его сердце и затуманивали ясность ума. И почему-то в расчёт не брался тот факт, что Лев ещё вчера, в общем-то, сделал и сказал всё, что думал на этот счёт.       — Пока я здесь, мы будем веселиться, — негромко сказал Хайба, перегибаясь через стол, чтоб смотреть прямо в глаза семпая. — Будем делать то, что никто ещё не делал. Облазим все горы и храмы. И ещё мне всегда хотелось качели иметь! Как думаешь, твоё дерево достаточно крепкое, чтобы выдержать мой вес? У нас нет таких толстых деревьев, все какие-то ненадёжные, а больших в городе не сыщешь, — надулся Лев, тепло улыбнувшись. Яку криво оскалился в ответ, чувствуя, как загудело в груди сердце. — И ещё… Я не уеду от тебя. Не уеду до тех пор, пока сам не прогонишь, ну или не придёт время возвращаться. Запомни это, Яку-сан, хорошенько запомни.       Лев отодвинулся, решительно кивнул и с аппетитом накинулся на свой завтрак, довольно урча и громко прихлёбывая чаем. Яку, опешивши, оглушено прислушивался к стуку сердца, глухо звенящему в ушах, волнами растекающемуся пульсациями по всему телу. Почти по всему. Внутри будто бы стало тесно какому-то странному тёплому, даже горячему и обжигающему чувству, готовому разорвать Яку на куски и вырваться наружу, рванув к этому светлому, замечательному мальчишке.       Он не прогонит, никогда его не прогонит. Не сможет, хотя это было бы правильно. Нечего такому, как Лев, делать рядом с калекой. Но может… Всего на месяц? Может быть, всего месяц «веселья» не повредит? Яку тихо кашлянул, вновь берясь за палочки.       — Выдержит. Дерево выдержит.       Бирюзовые глаза Льва радостно засверкали.       — Отлично, значит сегодня будем строить качели! А потом пойдём в сад играть в мяч, думаю, ты неплохо принимаешь, Яку-сан, — по лицу Хайбы было видно, как сильно ему нравится идея с волейболом. — Жду не дождусь!       Лев всё щебетал и щебетал, перечисляя, что хочет успеть сделать, загибал длинные пальцы и умудрялся приканчивать одно за другим печенье, стремительно опустошая корзинку, стоявшую на столе. Мориске, смотря на его довольную рожицу, чувствовал себя счастливым.       «Только лишь месяц» — упрямо шептало подсознание, и Яку проглатывал едкую мысль, стараясь спрятать её как можно дальше.

***

      Ему часто вспоминался тот день — и во сне, и наяву, когда он задумывался чересчур сильно. Воздух вокруг наполнялся запахом жжёной резины и едкого чёрного дыма от горящей мягкой обивки сидений. Слух заполняли сотни звуков: крики, визг тормозов и скрежет погнутого серого железа, тяжёлые стоны и последние вздохи когда-то друзей и товарищей. Его самого захлёстывала боль. Десятки сверкающих стеклянных брызг разбитого стекла застряли в мягкой ткани маленького тела, нашпиговав, будто булавками и иголками. Его укутывал в уютный туманный кокон сонный паралич — невозможно пошевелиться, невозможно сказать хоть слово и позвать на помощь. На его горле сцеплялись в костлявом замке уродливые обрубки страха и паники. Дыма становилось больше. Пальцы ещё шевелились, находя чужие уже холодные, липкие от крови, ладони. Ног Яку не чувствовал.       Всё закончилось. И началось снова в белом-белом месте. Шумном и богатом на запахи лекарств и железа. Белыми тенями кружили незнакомые лица, безучастные и жестокие. Изредка он слышал слова и фразы, лишь обрывки: «авария», «стекло», «позвоночник», «не сможет», «соболезную», «кресло». «Инвалид». После вынесения вердикта Яку понял, что его всё действительно закончилось.       Доктор настоял на тихом и уединённом месте, на покое и реабилитации, на заботе и внимании.       «На жалости» — скрипел мыслями Яку, получая именно это вместо выданных доктором рекомендаций.       Людный город в какой-то момент остался за спиной. Форма с цифрой три на груди покрылась слоем пыли за время пребывания в больнице и была запихана в самый дальний угол дома. А потом сожжена через несколько лет, став слишком болезненным напоминанием. Прежний Яку Мориске усиленно, чёткими движениями руки сволочи-Судьбы, стирался из этого мира. Блёк и мерк, становился ещё меньше, чем есть на самом деле, истончался и исчезал, покрывался пылью точно так же, как и его старая форма. Через некоторое время, он чувствовал это, ему было суждено разделить участь своего прошлого — сгореть без остатка. Но только вот…       «Из-за тебя меня забанили на целых две недели! И если ещё раз скажешь что-то об одиннадцатом номере — я устрою тебе взбучку! Одиннадцатый номер — это я! Раз так, то пусть будет волейбольная дуэль, один на один!»       Ритуальному костру сложиться не было суждено. В «жизни» Яку появился Лев.

***

      — Давай помогу!       Лев протянул руки к Яку, собираясь вытащить его из коляски, но тот упрямо качнул головой и отвёл в сторону чужие ладони. Он сам поднялся на руках, чувствуя, что они дрожат от волнения, хотя пальцы вцепились в поручни крепко— падать он ни за что не собирался.       — Я сам, лучше подержи качели, чтобы я не упал, — попросил Яку, пытаясь перебраться со своего места на жёсткую деревянную доску только что сооружённых качелей. Лев смастерил их с час назад, и всё это время носился то вокруг своего детища, то вокруг Яку, пытаясь уговорить его попробовать прокатиться. Мориске казался неприступным, как ледяная гора, но в итоге нехотя сдался, поддавшись на провокации и обещания, что ему понравится. — Ну вот.       Яку вцепился в толстые канаты, слишком пыльные от долгого хранения в кладовке, и попытался устроиться удобнее на узком сидении. Ощущение отсутствия опоры под спиной и поясницей казалось непривычным и забытым, даже слегка пугающим, но долго без внимания Яку не пробыл — широкая ладонь Льва заботливо придерживала, сам он сверкал от восторга, нависая сверху и ослепляя своей радостной улыбкой.       — Ну и как? Как? Здорово же? Правда, Яку-сан? Качели — это лучшая штука в мире!       Яку не мог не согласиться. В детстве он только и делал, что осёдлывал эти штуки всех мастей и видов и кружил с утра до позднего вечера с другими детьми, заливисто смеясь и улюлюкая. Потом он вырос, а чуть позже… Теперь Яку улыбался, чувствовал, что радостное возбуждение Льва передаётся и ему, захлёстывает с головой, оседая тяжёлой теплотой в груди и покалывает иголочками кончики пальцев.       — Не могу не согласиться. А ты можешь?.. — он поднял свои блестящие от удовольствия глаза на кохая, и тот на миг замер, посмотрев с какой-то особенной печальной нежностью, сразу поняв, что Яку имеет в виду, и медленно кивнул. — Только не очень сильно. Не хотелось бы разбить нос в первый же день твоих каникул.       Лев довольно рассмеялся, и мир Яку Мориске мягко качнулся.

***

      Всю неделю они не покидали дома Яку. Он был большим и очень старым: с потёртой длинной энгавой, всё ещё изящно-красивой, высокими столбиками, захваченными вьющимися цветами и плющом, бумажными ставнями, ветряными колокольчиками под самой крышей, прямоугольниками татами и с запущенным садом. Сад, под стать дому, оказался обширным, как и всё имение, прибывающим в заметном упадке из-за недостатка внимания: одичавшие без обрезки и ухода деревья росли как им вздумается, закидывая ветви друг на друга, переплетаясь в один огромный зелёный сводчатый шатёр, под крышей которого густо насеялись неприхотливые почти отцветшие васильки и пылающие розовыми звёздами в высокой траве космеи. Маленький пруд в глубине участка порос осокой и затянулся ряской. Яку рассказывал, что когда-то в нём жили золотые рыбки, но со временем им на смену пришли лягушки и стрекозы.       Мориске любил это место, даже несмотря на запущенность, было и в ней что-то своё. Он подолгу сидел на прохладном полу, спиной упираясь в изъеденный термитами столб-подпорку, и осматривал свои владения. Острая осока у пруда приятно шелестела, в траве гудели шмели и пчёлы, редко, но всё же можно было заметить мелькающие у края изгороди серые спинки любопытных кроликов, переселившихся в сад из леса.       Яку любил это место — то единственное, что осталось неизменным, перенёсшимся из его прошлой жизни в настоящую, что он не ненавидел и что не было больно вспоминать. С приездом Льва, с того самого мига, как только он с восторгом осмотрел заросли ежевики у забора, «опробовал» местную траву на мягкость и душистость, бестолково извалявшись в ней, всё в саду будто бы приобрело какой-то особенный смысл. Яку пытался разобраться, но тратить драгоценное время не захотел.       Они играли здесь в мяч. Когда Лев впервые спросил можно ли этим заняться, Яку поколебался. Воспоминания о своей утраченной спортивной карьере боли больше не причиняли, но спустя столько лет снова взять в руки мяч казалось странной затеей. Странной, но, тем не менее, удачной. Его приём всё ещё был неплох. Передвигаться было сложно, Яку несколько раз опасно кренился в кресле, попутно отмахиваясь от просьб прекратить игру, но тот азарт, который словно живительный эликсир наполнил каждую клеточку тела Мориске, был превосходен. Сердце грохотало, дыхание спирало от каждого нового витка скрипучих колёс, в висках стучала кровь, а ладони и запястья саднило от мяча. Приём, пусть и ужасный, и прикосновения к чуть пыльной цветной коже мяча вызывали внутри бурю эмоций. Восторг, азарт и позабытое счастье.       — Стоп, Яку-сан, ты меня загонял!       Лев, беря тайм-аут, шумно фыркал и утирал пот со лба ладонью, зачёсывая назад падающие на глаза волосы. Ему пришлось побегать, постоянно вылавливая улетающий мяч то из пруда, то из зарослей колючек, то выискивать в зелёных сплетениях крон деревьев. Да и самому пришлось несладко: Лев перекатывался и падал чаще, чем когда-либо — принимать низкие пасы дело не из лёгких, вдобавок, под ногами земля, а не площадка, да и силы нужно было соизмерять. Запыхавшийся, грязный, с саднёнными коленями, Хайба всё же выглядел довольным. Яку остановил коляску напротив него, взявшись обмахиваться и утирать с лица испарину низом футболки. Этот жест Лев проводил цепким взглядом, едва заметно прищурившись.       — Ты в хорошей форме, — похвалил он, тепло улыбнувшись и тут же ойкнув, стоило коснуться своих ободранных коленей, — хоть и упустил пару мячей.       — Сам бы сел в эту штуку, да попробовал — я бы на тебя посмотрел, — Яку осёкся и прикусил язык. Не стоит портить день своими проблемами. Он тихо кашлянул, дрожащими, плохо слушающимися руками крутанул колёса, поворачивая коляску. Яку бросил быстрый взгляд на Льва, негромко произнёс: — Если будем играть каждый день, то я быстро стану таким как прежде и с лёгкостью тебя превзойду.       В выражении лица Льва что-то неуловимо поменялось. Его глаза заинтересованно блеснули.       — Да, думаю, что станешь, — решительно заявил он. — Значит, решено — будем играть каждый день. Конечно, если только не дождь.       Возражений у Мориске не нашлось. Он кивнул и указал на оцарапанные конечности Льва:       — Идём, нужно обработать твои ссадины, горе ты, — насуплено проворчал Яку, отворачиваясь в сторону, чтобы Хайба, сияющий от одних только мыслей о перспективе гонять мяч каждый день, не заметил его румянца, на этот раз появившегося вовсе не от игры. — И в следующий раз подумай о наколенниках!       Ладони горели, прикосновения к шершавым покрышкам доставляли дискомфорт, но эту боль Яку был бы не против чувствовать ещё и ещё. Настолько живым — целым, как прежде — он не чувствовал себя уже очень давно. Коляска медленно вкатилась по низкому пандусу на энгаву, вскоре скрывшись в прохладе дома. Лев всё ещё стоял на месте, смотрел вслед, чему-то тоскливо улыбаясь.

***

      «Я сам».       «Не трогай меня».       «Я. Сам».       Лев слышал это по нескольку раз на дню. Не сказать бы, что это его обижало или задевало, но чувство, что ему всё ещё не доверяют, росло с каждым днём. Требовать чего-либо или ставить свои условия Лев был не в праве, но быть полезным не только в качестве моральной поддержки очень хотелось.       Наблюдая за Яку-саном, его ежедневной рутиной, Лев всё время думал о том, сколькому ему пришлось научиться заново, как долго он учился жить как все после того, что произошло. И всё это время он был один. Сам. Всегда всё сам. Чего стоило научиться готовить для себя? Умываться? Делать вещи, о которых даже не задумываешься, когда ты… нормальный? Для Яку-сана это целое испытание.       Один. Он делал всё один, никто ему не помогал. Льву хотелось быть полезным. Хотя бы на эти короткие каникулы.       Спальню Льву выделили в дальнем конце дома. Сам Мориске обосновал это тем, что там самая приличная комната, и на уверения кохая, что он готов спать и в неприличной, да хоть в сарае, был непоколебим, так что их разделяло довольно большое расстояние, через какое-то время показавшее свои острые зубы.       Частенько случалось, что Яку не мог уснуть ночью, ворочался и без конца думал о всякой ерунде. Сегодня спать не давала гроза. Грохотало где-то совсем рядом, а через приоткрытую дверь в комнату проскакивали лиловые отсветы молний, режущие глаза яркими вспышками. В очередной раз завозившись в постели, Яку понял, что вконец запутался в одеяле, а подушка, которую он обычно обнимал и подкладывал под ноги, куда-то уползла, а то и вовсе свалилась.       — Тц, невозможно спать! — глухо прорычал он, с трудом усаживаясь, чтобы хоть как-то разобраться с одеялом и сбитой постелью. Снова загрохотало; Яку прислушался и качнул головой. — Бред какой, конечно, отсюда ничего не услышишь…       Мориске подтянул себя выше, устраиваясь удобнее. С одеялом более-менее разобрался, а вот подушка, как и думал, упала. Звук надвигающейся грозы становился отчётливее, наверное, и дождь скоро пойдёт, значит, в ближайшее время уснуть не получится — непогода странным образом пробуждала какую-то ненормальную активность, хотя всех остальных убаюкивала.        — Почитать? — Яку потянулся, щёлкнул выключатель, и комнату залило тёплым светом ночника. За книгу браться не хотелось. Взгляд упал на пустой стакан, рефлекторно дёрнулся кадык, и во рту стало сухо. Немного подумав, Яку тихо вздохнул, откинул одеяло, вцепился в штанины пижамы, по одной сдвигая ноги к краю постели. — Ладно, раз уж не сплю…       Перебраться из постели в коляску уже не казалось чем-то несоизмеримо сложным. В самом начале — да, сколько раз он падал и сдирал до крови подбородок, лишь чудом не откусывая себе язык, Яку и не считал, сбился со временем. Спустя годы это дошло до автоматизма, оставив после себя лишь уродливую гимнастику, перекидывание собственного немощного тела без единого лишнего движения. Хорошо, что никто не видит. Заскрипели колёса, и Яку медленно выкатил из комнаты, прикрывая за собой дверь. Коридор встретил темнотой и свежестью господствующей в ночи грозы. Послышался редкий звон первых тугих капель, ударяющихся о крышу и энгаву, сверкали молнии, освещая Мориске путь. Он ехал неспеша, наслаждался своей ночной вылазкой и, что бывало не часто, был даже благодарен тому, что не смог уснуть. Неудержимо захотелось распахнуть ставни и выкатить на улицу, подставить лицо каплям дождя и позволить ветру трепать волосы, забираться под пижаму и колоть кожу холодом и влагой. Хотелось… Но это будет дорого стоить — скорее всего, температуры и дополнительных хлопот, в первую очередь для Льва. Его утруждать Яку не хотел больше всего.       Зажигать света на кухне не пришлось, и знающий свой дом досконально Мориске быстро выудил из холодильника бутылку с холодной водой, прихватив её с собой. На обратном пути, Яку на ходу откручивал крышку зажатой между бёдер бутылки, другой рукой крутя разболтавшиеся колёса. Очередная вспышка молнии ослепила его, страшный протяжный рокот через миг накрыл весь дом. Не было слышно ни плеска и бульканья воды, ни глухого удара, ни ехидного поскрипывания колёс в очередной раз подвёдшего кресла, откатившегося в темноту. На улице зашумел дождь.       Яку лежал на холодном и мокром полу, закусывая губы, чтобы не взвыть в голос. Он часто падал, часто ударялся, но сейчас получилось как-то особенно больно. Лёгкие скрутило жаром, во рту почувствовался привкус крови: или прикусил губу или, что хуже, выбил зуб — непонятно. И неприятно. И что больше неприятно, так это то, что предстоит ползти обратно к себе в комнату, переодеваться в сухую пижаму и пытаться заползти на кровать. Яку тихо застонал и свернулся калачиком, насколько позволяло больное тело.       Надоело. Чертовски надоело, хоть и не в первый раз. Эта слабость, это беспомощное тело, бесполезные ноги. Бесполезный Яку. Иногда он думал, что лучше бы это всё закончилось тогда, на дороге, ну или в белых-белых комнатах. Пусть бы его сердце прошило насквозь куском железа или вкололи не тот препарат, чем так… Пусть бы его не стало тогда. Тогда, но не сейчас, не на этот месяц. Нужно было ползти — Яку это ненавидел больше всего. А завтра чинить коляску, прятать ссадины и пытаться не смотреть на Льва. Только бы не видеть в его глазах жалости. Только не у Льва.       Мориске он нравился. До боли в сердце и тугого узла в животе. Наверное, он нравился ему всегда, как будто бы всю жизнь. Запретно и постыдно. И Лев был единственным и последним, в ком Яку не хотел видеть все эти мерзкие чувства — сострадание и прочие гадости, на всю жизнь уже насмотрелся. Пусть Лев видит в нём именно его, а не жалкого калеку. Только его настоящего, а не бесполезного Яку. И ради этого он будет делать всё, что сможет: улыбаться как раньше, играть, отдавая себя без остатка, ползти, хоть это сущее унижение, и даже, наверное, рискнёт выйти из дома, полезет смотреть это чёртово горное озеро вместе с Хайбой. Будет делать, так и не понимая, зачем самому Льву всё это нужно, лишь бы ещё немного побыть собой прежним. Живым. Целым. Нормальным.       Яку пошевелился, чувствуя, как немеет правая рука — отлежал. Кончики пальцев покалывало и осаднённую кожу на локте неприятно жгло, вымокшая пижама липла к коже. Нужно побыстрее вернуться в комнату, переодеться и забраться под одеяло. Лежать и жалеть себя он может и в кровати, в конце-то концов. Мориске перевернулся, неприятно морщась, не успел сделать и движения, как темнота впереди расступилась.       — Яку-сан? Ты что здесь делаешь?       Лев выглядел растерянным и сонным, наверное, гроза разбудила. Он быстро сел на корточки — сонливость стремительно таяла, на смену пришло волнение и испуг.       — Ты упал? Где болит? Почему мокрый? Ты был на улице, что ли? А где твоё…       Лев протянул руки, попытавшись подхватить Мориске подмышки и поднять, но тот резко шлёпнул его по руке, как мантру зашипев заученное наизусть:       — Не трогай меня! Я сам…       Лев застыл, цепко вглядываясь в белеющее темноте в лицо Яку-сана, исказившееся от боли и горечи. Он не смотрел на него, неловко пытался приподняться на локтях, сбитых до крови после падения, с силой закусывал губы и натужно пыхтел, шмыгая носом. Услышав всхлип, Хайба отмер, сразу же сообразив, что ситуация стремительно набирает обороты и если Яку-сан продолжит — он медленно пополз вперёд, низко опустив голову, — то будет только хуже.       — Ты же ударился! Яку-сан, давай я унесу тебя в спальню, не собираешься же ты ползти до неё? — попробовав переговоры во второй раз, встревоженно затараторил Лев. — И коляски нигде нет, Яку…       В очередной раз загрохотал гром, молнии на секунду осветили коридор и Лев увидел полнящиеся влагой глаза упрямо сжимающего зубы Мориске, его ушибленное лицо, дрожащие губы и невыносимую боль, горячими каплями ползущую по щекам. Он не станет его слушать, не станет даже смотреть на него — не хочет видеть сейчас, Лев это хорошо понимал. Как и то, что его помощь не примут. Если только не действовать решительно.       — Так не пойдёт, — холодно заявил Хайба. — Ты хоть выдирайся, хоть нет, но я тебя донесу до комнаты.       Не говоря больше ни слова, не слушая протестов, он поднял семпая на руки, бережно удерживая перед собой, прижимая к груди. Его трясло, Яку чувствовал это, старался не поднимать глаза, чтобы не видеть лица Льва. Кружилась голова и неистово стучало сердце, к горлу подступил ком.       — Отпусти меня, опусти вниз… Лев, я должен сделать это сам, — тихо шептал Мориске, глотая ненужные звуки, мокрым холодным рукавом вытирая лицо. — Опусти сейчас же!       — Нет. Ты весь мокрый, если будешь лежать на полу, то простудишься, — безапелляционно заявил Лев, только крепче прижимая свою хрупкую ношу к груди.       — Я боюсь высоты, — предпринял ещё одну бесплодную попытку освободиться Яку, но тут же затих, не в силах бунтовать дальше. Уже всё произошло. Случилось то, чего он опасался, и Лев теперь будет как и все.       — В темноте высоты не видно, и к тому же мы уже пришли.       Шаркнула дверь в комнату Яку, отворяясь и закрываясь за их спинами с тихим шелестом. Лев медленно прошёл вперёд, устраивая семпая на кровати. Тихой тенью он скользнул к комоду, сунул руку в щель выдвинувшегося ящика, достал чистое бельё и какую-то футболку.       — Что ты делаешь?.. — голос Яку задрожал и сорвался, захлебнувшись в возмущении. Чужие пальцы беспардонно скользили по его влажной дрожащей шее и плечам, а лицо Льва оказалось очень близко, хотя и почти не различимо в темноте. — Л-Лев, прекрати!       — Тебя нужно переодеть…       — Я и сам могу!..       — Я тоже могу. Сам. И хочу, — резко и хлёстко заявил Лев, уже через миг добавив тише: — Разреши помочь тебе? Прошу.        Его голос был тихим и шелестящим, как мягкий говор листьев в любимом саду Яку. Резкие высокие нотки куда-то пропали, и Лев будто соблазнял и искушал, заставлял краснеть и хотеть, чтобы длинные шершавые пальцы сделали это. Чтобы они трогали его, касались кожи и медленно стаскивали одежду, интимно, будто между любовниками во время тайной встречи. Но так просто послать к чёрту свои принципы Яку не мог…       — Я не…       — Послушай меня, семпай, — Яку крепко сжали за плечи и довольно грубо встряхнули. — Принимать помощь не стыдно, это нормально. Я хочу помочь тебе переодеться, чтобы ты не простыл — это забота. И я бы помог в этом, даже если бы ты мог ходить, понятно тебе?       Плечи Мориске мелко задрожали. Он склонил голову и упёрся макушкой в плечо Льва. Эти слова многое для него значили.       — Ладно, делай что хочешь, — еле слышно прозвучало в ответ. — Только не жалей меня, никогда не жалей. Я не хочу, чтобы ты видел во мне…       — Всё хорошо, Яку-сан, — тихо рассмеялся Лев, накрывая его губы ладонью. Он потянул за ворот пижамы, принявшись расстёгивать оставшиеся пуговки. — Помоги мне стащить с тебя эту мокрую одежду, она липнет к коже.       Яку кивнул, радуясь, что в темноте не видно лиц, иначе бы он не простил себе эту мину растерянности и жуткий румянец — он почти горел, судя по ощущениям. Прикосновения чужих пальцев, как казалось, оставляли ожоги, пылающие на ключицах и яремной ямке, на плечах и предплечьях, совсем рядом с сосками и на рёбрах, на животе и косточке таза. Яку вздрогнул, когда ладони Льва замерли на его спине, согревая теплом лопатки, хотел сказать что-то, но заботливые руки тут же пропали и в следующую секунду Хайба попросил вытянуть руки вверх — мягкая ткань скользнула по коже, оголив одно плечо через слишком растянутый ворот футболки.       Когда пальцы Льва стали оттягивать резинку пижамных штанов, Яку начал паниковать и ёрзать.       — Не стесняйся, я же тоже парень, чего я там не видел? — беззаботно проворковал этот наглый пацан, бесцеремонно потянув штаны вниз вместе с бельём. — Да и будто увидишь что-то в такой темени?       — Эй! Хоть глаза закрой! — взмолился Яку, сам то и дело порываясь прикрыть лицо ладонями.       На возмущения Лев только захихикал, медленно просовывая сперва одну ногу, потом другую, натягивая сухую одежду на семпая. Но рук от ног Яку он не убрал, склонился ближе. Маленькие ступни, пальцы, икры были когда-то очень крепкими, острые коленки, бёдра, россыпь бледных застарелых шрамов — Лев водил пальцами по бледной коже, чувствуя, как что-то странное зарождается внутри него. Яку-сан сказал не жалеть его. Он не будет, но всё же это было чертовски больно и очень обидно.       Укрывая семпая, Хайба тщательно подоткнул одеяло и напоследок заявил, что намерен перебраться в комнату поближе, и это не обсуждается. Мориске только пожал плечами, ничего не ответив. Как только Лев закончил, он отвернулся в сторону не в силах смотреть на него, пусть толком лица и не разглядишь. Было чертовски неловко, совсем не по себе из-за всего случившегося, пугали мысли, что утром он не увидит солнечной улыбки Льва, не получит гору омлета и пожелания доброго утра, что он уйдёт как остальные, пусть и обещал совсем иное. Яку корил себя за это, за то что, чёрт побери, не может сделать такую простую вещь — просто поверить. Было страшно засыпать, но усталость и сонливость придавили внезапно, и Яку беспомощно капитулировал, не в силах бороться с самим собой.       — Спасибо, Лев.       Он уснул быстро, будто ухнул в бездонную яму, так и не почувствовав неловкого поцелуя в щёку.