Часть 3
2 ноября 2017 г., 10:00
Следующее утро выдалось точно таким же, как и все те, что Лев уже провёл в гостях.
Стоило Хайбе увидеть семпая, как он тут же отвлёкся от готовки, в один миг пересёк кухню, наклонился и порывисто обнял, так быстро, что Яку и понять не успел, что произошло. После такого пылкого приветствия, он стал бойко выкладывать перечень дел на сегодня и планируемых им развлечений: качели, волейбол, изучить сад, а потом… Где-то между новостью о необходимости выбраться в магазин за бобовой пастой и фразой «Столько риса хватит?», Лев успел накрыть стол и пригласить завтракать, помогая семпаю устроиться на своём месте. На слишком задумчивого Яку он внимания не обратил, то ли специально, благоразумно давая время на то, чтобы освоиться, то ли просто был слишком голоден после ранней побудки и кучи работы. В последнем Яку нисколько не сомневался: завтрак был приготовлен с особой тщательностью, следы вчерашнего происшествия кто-то старательно затёр, да и его коляска… Мориске хмуро пялился в тарелку. Он всё же ждал, что Лев спросит или скажет что-то, но не прозвучало ни слова о том, что произошло, разве что осторожный взгляд чаще обычного скользил по его лицу, критично ощупывая припухший после падения подбородок.
Утром его кресло было на своём обычном месте — стояло у кровати Яку, как ни в чём не бывало, будто и не было неловкого неудачного манёвра и всего остального. Вдобавок ко всему, теперь оно было словно новенькое, без единой неисправности. У Мориске всё никак не доходили руки отрегулировать, а то и сменить вовсе разболтавшиеся колёса и потёртые части. По правде говоря, до нынешнего времени он и не считал это необходимостью: всё привычное время занимали лишь собственные мысли, теперь всё чаще вытесняемые мыслями о Льве. Из-за этого он чаще витал в облаках, пару раз врезавшись в стену; совершенно по-дилетантски ранил ладони, стараясь поспеть за ним и при этом не свалиться, напрочь забывая о том, что его средство передвижения не в лучшей форме и лучше не спешить и не пытаться угнаться за своим гостем. Видимо, Хайба заметил, особенно после вчерашнего, что есть проблема, которая ему по зубам, и Яку искренне был ему благодарен.
Старые колёса больше не поскрипывали, не болтались и обзавелись десятком новых ровных спиц, блестящих в лучах солнца. Царапавшие руки поручни с потрескавшейся жёсткой обивкой Лев заботливо обмотал мягкой тканью с коротким ворсом — похоже, какому-то из одеял в его доме пришлось принести себя в жертву во благо его комфорта. Ну и пусть, действительно, так было намного лучше. Поглаживая подушечкой большого пальца новую обивку, Яку гадал, как долго Лев провозился с этим, явно не один час. Он украдкой бросал взгляды на энергично жующего Хайбу, стараясь подгадать момент, чтобы отблагодарить его, но язык будто приклеился к нёбу, а время всё казалось неподходящим. Может, отправить его спать? Наверное, он не выспался, и пока Лев будет отдыхать, он бы мог приготовить что-нибудь особенное. Яку так сильно погрузился в свои размышления, что не услышал с первого раза вопросительный голос Льва.
— Что? — он оторопело моргнул, поворачиваясь к нему. — Прости, я задумался, что ты сказал?
— …Ты не против? — повторил Лев, заискивающе заглядывая в глаза. — Яку-сан, это быстренько, правда!
Мориске на секунду нахмурился, задумчиво пожевал губу и кивнул. Он опять всё прохлопал, чёрт. Вроде ведь ничего страшного? Не станет же Лев предлагать какую-нибудь ерунду? Да и как ему откажешь после такого, ещё и смотрит так — Яку смутился, пряча глаза и потеплевшее лицо от пристального взгляда.
— Ладно, раз ты хочешь… — неловко ответил он, наконец, принимаясь за остывшую еду и чай.
***
Только когда Лев принарядился во всё чистое, вырвиглазно-яркое и полосатое для выхода «в свет», Яку понял, на что он подписался, и это озарение вызвало самый настоящий страх. Выходить из дома он не любил. И «не любил» — это мягко сказано. Обычно всё необходимое приносил на дом нанятый роднёй курьер, который был не из местных, так что до инвалида Яку Мориске, слухов и сплетен, кружащих вокруг него, ему не было никакого дела. Чего не скажешь о соседях. Всякий раз, когда на пороге появлялась сердобольная соседка, Яку испытывал жутчайший прилив ненависти к себе и к этой женщине. Она действительно была добра к нему, обходительна и заботлива, ничего не скажешь, но та жалость и омерзение, которое изредка проскальзывало в её глазах, когда она смотрела на него — вот что действительно невыносимо. Обычно после короткого дежурного разговора, выходя из резиденции Яку, она важно и горделиво выпячивала грудь, словно гусыня, шагала по улице, попадая под уважительные взгляды перешёптывающихся соседей: «Ах, Сасада-сан такая молодец, что разговаривает с этим… Ах, она находка для нашего города!». Яку пусть и был неходячим, но слепым и глухим точно не был. С приездом Льва визиты вежливости себя исчерпали сразу же, как только дверь соседушке открыл долговязый тип, вопросительно хлопающий глазами и разглядывающий сникшую в один миг женщину. Мориске не слышал разговора, но понял, что ближайший месяц их уединение никто нарушать не станет, пусть это и обещало породить новую волну слухов и пересудов. Когда Лев уверенно вытолкал коляску с семпаем со двора и покатил по шуршащей гравиевой дорожке, собираясь выбраться на тротуар, он заметил, что с Яку что-то неладное: он весь будто бы сжался, стал ещё меньше, обхватил себя руками и сидел совершенно бесшумно, хотя Лев то и дело что-то спрашивал, чаще попусту бросая фразы в воздух. — Яку-сан? — Хайба остановился, обошёл кресло и присел на корточки, кончиками пальцев касаясь острых коленей Мориске, накрытых его влажными чуть дрожащими ладонями. — Ты в порядке? Что-то болит? Яку быстро помотал головой, резко выдохнул, заставляя себя прийти в чувства и взять наконец в руки. Он медленно поднял голову, встречаясь с обеспокоенным взглядом — слишком часто он видит его, слишком. — Нет, что ты, — выдавив из себя кривоватую улыбку, ответил Яку, — я в полном порядке. Правда. Просто не люблю бывать на улице. И я не про то, что во дворе, мы ведь каждый день в саду гуляем и играем… Я про улицу. За пределами дома, понимаешь? Лицо Льва удивлённо вытянулось. Он улыбнулся в ответ, протянул руку, накрывая своей ладонью пальцы Яку, бережно их сжимая. — Кажется, да, — кивнул он, придвигаясь поближе. Яку сдавленно сглотнул, сильнее вжимаясь в спинку кресла. Чертовски близко! Опасно вот так делать, о чём этот мальчишка думает вообще? Лев довольно заулыбался, глаза его озорно прищурились. — Но ведь всё это время ты выбирался за пределы дома в одиночку, правда? С тобой ведь не было меня? Ну а теперь мы вместе и опасаться совсем нечего. Если ты устанешь или захочешь домой, то я смогу и на руки тебя взять… — Нет! — резко выдохнул Яку, задышав чаще. От перспективы покататься на ручках у всех на виду стало дурно, в голове сразу зашумело. — То есть… Я хотел сказать… Лев, явно удивившийся такой бурной реакции, не знал, как понимать это «нет» и успел расстроиться: повесил нос, сразу погрустнел и отодвинулся, виновато опуская глаза, будто думал, что сказал что-то дурное. — Понятно. Если ты всё-таки не хочешь, то я схожу один, хотя мне совсем не хочется оставлять тебя… Яку тихо скрежетнул зубами. Этот чёртов мальчишка доведёт его, честное слово. Или с ума сведёт! Уже свёл, если так подумать… Мориске шумно втянул горячий пыльный воздух, сжал покрепче кулаки и коротко качнул головой. — Всё в порядке, — он потянул руку, кончиками пальцев дотронувшись щеки Льва, прочертив едва ощутимую линию до подбородка дрожащей рукой. Хайба удивлённо приоткрыл рот, сразу же расплывшийся в счастливой улыбке. Яку смущённо одёрнул ладонь, кивнув. — Ты прав: сегодня я не один. Я с тобой, и бояться действительно нечего. Так что вперёд. Одного только не пойму — неужели, ты уже опустошил мои кладовые? Зачем нам в магазин? Хотя, если вспомнить твои порции, — он вдруг весело и неожиданно легко рассмеялся, похлопав себя по животу, — то не удивительно, что ты с лёгкостью разоришь любые запасы. Лев смолчал. Только взглянул в ответ, тягуче-нежно и с явным облегчением — беспокоиться больше было не о чем. Он поднялся, обошёл коляску, неторопливо, стараясь сильно не трясти, потолкал её в сторону тротуара, лишь когда въехал на него, заговорив снова: — Бобовая паста, Яку-сан. У тебя её дома нет — жуткое упущение, как мне кажется, — весело заявил он, не обращая никакого внимания на пару стариков, топающих мимо них. Яку, улыбавшийся секунду назад, мгновенно померк, снова сжался в комок и отвечать не стал, умоляя себя хотя бы сегодня не обращать внимания на чужие взгляды и разговоры за его спиной. Когда он говорил, что их городок, по правде говоря, скорее деревня — Яку ни на каплю не обманул своего гостя. В небольшом поселении, затерявшемся среди гор и густых лесов, действительно не на что было посмотреть: всего с десяток длинных улиц, несколько магазинчиков, в том числе и те, где можно обслужить себя самостоятельно, крошечный аптечный пункт и всего одна старая низенькая школа для младшеклассников. Большая часть домов, как и тот, что принадлежал Яку, оказались добротными образчиками традиционного стиля: большие усадьбы с садами, запущенными или ухоженными, ветшающие дома с черепичными крышами и длинными открытыми террасами. Оставшаяся часть города выглядела иначе: дома были новее, однотипные двухэтажки с крошечными двориками, годными лишь для сушки белья и скромных развлечений с фейерверками в дни фестивалей. Вокруг царила густая душная тишина, наполняемая лишь звуком ветра, пением птиц и стрекотанием насекомых в траве у края дороги. Лев двигался неторопливо, внимательно следя за тем, куда толкает кресло, старался объезжать все трещинки и ямки, так что Яку постоянно приходилось цепляться за поручни, чтобы не свалиться при очередном манёвре. — Может, поедешь по дороге? Всё равно никого нет, — вздыхая, предложил он, когда пальцы запросили пощады и уже с трудом могли разжиматься. Лев нагнулся, взглянул в лицо умоляющего сделать уже что-нибудь Мориске, и согласно кивнул. Дорога действительно была пуста, разве что раз мимо них проехал пожилой велосипедист, оглушивший их звонким «дзынь» в знак приветствия. Лев дружелюбно помахал ему. — У вас всегда так тихо? — поинтересовался Хайба, вертя головой по сторонам. Он старательно делал вид, что не замечает дёргающихся занавесок в окнах домах поновее и взглядов людей, изредка всё же встречающихся по пути. Яку делано безразлично пожал плечами и прикрыл глаза, надвинув на глаза широкополую шляпу, на которой настоял Лев, заставив напялить, чтобы не было проблем с солнцем, с каждой минутой пекущим только жарче. — Не сказал бы. Просто сейчас конец лета, — с слышимым облегчением в голосе, сказал Яку. Он шумно выдохнул, попытался запрокинуть голову, чтобы взглянуть на Льва, но мешал яркий свет, а шляпа сваливалась и щекотала шею соломой и кончиком ленты. Яку подозревал, что она принадлежала кому-то из его бабушек, может, матери — явно женская, но отказаться от неё он не смог. То, с какой заботой Лев надел её, поправляя волосы и чёлку, нежно касаясь кончиками пальцев влажной кожи, не позволило и даже и мысли допустить, чтобы снять её. В очередной раз дотронувшись до шляпы, Яку тепло заулыбался, радуясь, что его лица, наверняка, сейчас очень по-дурацки выглядящего, никто не видит. — Обычно в это время взрослые заняты работой в поле, ты и сам, должно быть, видел несколько, когда добирался. У нас тут вроде табак выращивают и что-то ещё… Чай, может? Не уверен, — продолжил Мориске. — А дети все на каникулах, вот и тишина. Разъехались, наверное, кто куда. Школьные экскурсии к морю или ещё куда — хорошая возможность отдохнуть перед учёбой. Когда я был маленьким и жил здесь, нас тоже отправляли куда-нибудь отдохнуть, чтобы взрослые могли как следует поработать. А мне всегда хотелось остаться, побродить по округе… Пока учишься особо не погулять, а теперь так и вовсе… Яку прикусил язык и быстро затих, не рискнув снова сводить всё к тому, что в своём состоянии он чуть более, чем беспомощен. Лев, на его счастье, то ли слишком увлёкся рассказом, заслушавшись негромким вкрадчивым голосом, то ли уже предвкушал приключения и что-то планировал, раз заинтересовался вмиг и тут же спросил: — А что есть в округе? Расскажи? Где ты любил гулять? Мориске задумчиво поскрёб подбородок, поморщившись — недавняя ссадина жутко чесалась, а теперь ещё и слегка кровила из-за его неосторожности. — Мальчишкой я часто бывал в храме в горах. Там очень красиво, и по пути можно встретить несколько горных ручьёв и небольших водопадов. Если повезёт, можно подкараулить оленя или лиса, когда он выйдет напиться воды — зверья здесь немало, — Яку заулыбался, предаваясь старым воспоминаниям, приятно разбередившим душу. — А у самого храма великолепная обзорная площадка на весь город, долину и горы. Тебе стоит это увидеть!.. Ещё можно заглянуть в школу. Там сейчас никого, так что спокойно пустят в маленький музей камней. Местные детишки притаскивают целые кучи, иногда среди них оказываются ценные экземпляры — знаешь, такие классные штуки, я забыл, как правильно они называются. Яку снова задрал голову, рукой придерживая слетающую шляпу. Лев, кусая губы, улыбался. — Кристаллы? — подсказал он. Яку быстро замотал головой и опустил её, поворачивая в сторону. — Ну… Почти, — смущённо буркнул он, — они круглые, как обычные камни, а внутри полые, разноцветные как раз с кристаллами. Очень красивые и необычные штуки, но хоть убей — забыл, как они называются, да ещё и название смешное… Ладно. Если захочешь, сходим посмотреть. Лев энергично закивал, всем своим видом давая понять, что очень даже хочет. Мориске облегчённо выдохнул. Он твёрдо был уверен, что городскому жителю эта деревенская глубинка покажется скучной и неинтересной вовсе, но похоже, что Хайба был в восторге. Пожалуй, он так на любую авантюру согласится, будь то фотоохота на тануки или простая прогулка в дурацкий музей камней. — А ещё что есть? — подал голос Лев, когда молчание слегка затянулось. Яку задумчиво потёр лоб, смахивая капельки пота. — Ну, про озеро я тебе говорил, но я точного места не помню, хотя можно порасспрашивать местных, если хочется. Но добираться туда тяжело даже… — он прикусил язык, чувствуя, что снова гуляет по острой грани. Скажи он, что из-за него никакого веселья не удастся и что калеке ни в какие горы хода нет, Лев снова разозлиться, а то и обидится. — О, вспомнил, ещё был колодец желаний!.. Лев застыл на месте. — Что ещё за колодец? — оживился он, и в голосе послышались явно взволнованные нотки. — Он волшебный? Правда работает? Яку тихо фыркнул. — Держи карман шире. Это просто старый колодец, куда все мимо проезжающие выбрасывают содержимое своих кошельков. А местная малышня потом ныряет туда, чтобы выгрести себе монет на всякую ерунду и сладости… — он помолчал, добавив чуть тише: — А чьи-то желания так и остаются несбывшимися. Коляска снова двинулась вперёд, они практически достигли своей конечной цели — до нужного магазина рукой подать. — Всё равно это очень интересно, Яку-сан. Нужно будет непременно наведаться! — твёрдо решил Лев. Последней фразы он, кажется, не расслышал. — Фух, ну на конец-то — добрались! Жарковато всё же на улице. Ты со мной или побудешь тут? Я могу «припарковать» тебя в тени, вот тут, возле этих яблок. Яку нехорошо сощурился на это невинное «припарковать», обласкав Льва колким, но больше всё же наигранным взглядом, и кивнул в сторону прилавка с яблоками. От них приятно тянуло сладостью, и румяные крупные фрукты радовали глаз, вызывая желание немедленно впиться в сочный бок. — Я побуду тут. Если ты попытаешься пропихнуть коляску в дверной проём, то мы его точно перекроем, не уверен, что хозяин магазина это оценит. — Я бы мог взять тебя на руки, — с готовностью и жаром предложил Хайба, сразу же выставляя вперёд свои лапищи. — Вот уж нет! Обойдусь, — хихикнул Яку, на этот раз не так сильно испугавшись перспективе быть потасканным на ручках. Он потянулся вперёд, сжал пальцы Льва и отвёл его ладони в сторону. Колёса коляски замерли, Мориске удобнее устроился на своём месте, поведя носом в сторону лотка с яблоками. Пахло чудесно, так что он не удержался и вытянул одно, заинтересованно покрутив в руках: плод был спелым, даже слишком, из такого получится просто восхитительный пирог, да и просто будет приятно лакомиться такими фруктами. Яку подбросил яблоко и ловко поймал, опустив руки на колени. Взгляд нашёл Льва, всё ещё топчущегося рядом и, кажется, понявшего намёк с одного раза — сегодня в списке покупок не только бобовая паста. — И всё же, что ты задумал? — с интересом спросил Яку. Хайба состроил загадочную рожу, пожал плечами и быстро присел, коснувшись коленей семпая. Создавалось впечатление, будто он не мог не трогать его, будто чувствовать тепло Яку-сана жизненно необходимо, а вынести разлуку на считанные минуты — смерти подобно. Это так смущало и по-своему было прекрасно. Лев мягко улыбался, внимательно всматривался в лицо Мориске, словно прощался с ним на целое десятилетие и перед разлукой всё никак не мог насмотреться. — Пока что это секрет. Но я расскажу на обратном пути, честно! Не скучай, я быстро, — Лев сжал ладонь Яку, не удержался и пальцем легонько надавил на кончик его носа, тихо хихикнув, когда заметил расползающийся по щекам обожаемого семпая румянец. Дверь с лёгким звоном колокольчика распахнулась и захлопнулась, Яку остался в одиночестве. С глухим стоном он спрятал пылающее лицо в руках, выдохнул шумно, в очередной раз про себя ругая этого любителя нечаянных и невинных прикосновений, которые в нём, Яку, всё с ног на голову переворачивали. Но… Это делало таким счастливым. Мориске тщетно закусывал губы, чувствуя, что от слишком частых улыбок болят щёки. Сердце рвалось из груди и было легко. Случайно оброненные слова больше не горчили сожалениями, косые взгляды из-за занавесок больше не тревожили, а собственный румянец на щеках, вовсе не от пылающего солнца, уже не казался чем-то неправильным. Лев нравился ему. Про такое говорят — до безумия. И Яку сам себе казался безумцем. Ему чудилось, что он может встать. Что может пойти за ним, стоит Льву только позвать, поманить, приказать. Он пойдёт. Даже если так и не сможет. До кровавых мозолей на ладонях от плавящихся шин коляски. До ободранных до мяса коленей и локтей — он ненавидел ползать больше всего, но ради Льва был готов. Это настоящее безумие. Яку приложил ладонь к груди. — Как сумасшедшее, — шепнул он, усмехаясь. — Какой дурак… Яку прикрыл глаза, снова выдыхая. Свободно и легко. Он расслабился окончательно, почувствовал себя в безопасности, будто находился на своей территории, будто вокруг нет острых взглядов, полных осуждения, будто нет враждебно настроенных местных, будто он может не стесняться своего уродства. — Эй, ты. Мориске встрепенулся. На резкий звук, похожий на хриплый свист больной птицы, он обернулся не спеша, сдвинул шляпу на затылок. В нескольких шагах от него стояла женщина. Она пристально смотрела, и прочесть, угадать хоть тень её мыслей по выцветшим от времени глазам не представлялось возможным. Её губы то поджимались, сходясь в линию, то приоткрывались, словно она собиралась что-то сказать, но всё не решалась. — Добрый день, — неловко здороваясь, кивнул Яку, и по спине пробежали мурашки, внутри стало холодно, в горле встал липкий неглотаемый ком понемногу зарождающегося беспокойства. Эту женщину он видел впервые, может, очередная соседка?.. — Вам чем-то помочь? — Что ты там делаешь? — грубо гаркнула незнакомка, игнорируя вопрос. Она шагнула вперёд, тяжело передвигая ноги. Её глаза сощурились, сеточка морщин вуалью покрыла обрюзгшее лицо, покрасневшее от жары. — Что делаешь, я спрашиваю? Стало не по себе. Яку метнул взгляд в сторону двери магазинчика — чёрт, где там Лев копается? Почему он так долго?.. Женщина подошла ближе, встала в тень навеса, защищавшего Яку и лоток с яблоками от солнца. — Ничего такого, просто жду друга, — глухо сглатывая, едва слышно ответил Мориске, опуская голову. В этот момент он себя ненавидел — он поддался страху, мямлил что-то и прятал глаза. Ладони вспотели, сердце грохотало в груди от подкатывающей всё ближе паники. Что ей надо? Зачем подошла? Чёрт, где Лев?! Яку боялся. Он буквально чувствовал весь негатив, исходящий от этой старухи, увязал в нём, позволяя удушать себя и окутывать запахом пыли и гнилой сырости. Щербатый рот женщины расплылся в оскале. — Друга? — сухо переспросила старуха. — Да ты же врёшь! Лгун! Нет у такого, как ты никаких друзей, нет! Ты же обыкновенный вор! Знаю я таких, как ты! Воруешь, держите вора… — Её голос показался Яку сиреной; синие занавески в доме напротив колыхнулись. Мориске ошарашенно открыл рот не в силах сказать и слова в своё оправдание: язык прилип к нёбу и будто бы распух. Яку стал задыхаться и его самообладание тонкой струёй сочилось из него, покидая разум. Старуха всё не унималась. Её голос ядовитым жалом всё глубже врезался в тело и душу, парализуя, устрашая, уничтожая: — Вор! Вор крадёт яблоки! Держите… Из занемевших пальцев Яку и правда выскользнуло яблоко. Большое и красное, оно прокатилось по коленям и с влажным звуком упало на асфальт лениво выкатившись на солнечную сторону тротуара. Мориске испуганно уставился на свои дрожащие пальцы. Реальность поплыла перед глазами. Щёки обожгло, картинка перед глазами дрогнула и пошла рябью, а уши всё резала хриплая старая сирена. Яку чувствовал, что он становится меньше, как тонет в собственном кресле. Оно слишком огромно для него, слишком громоздкое и тяжёлое, он не сможет сдвинуть его с места, не может сбежать, укрыться в безопасном месте. Ладони саднило от горячей резины и острых камешков, застрявших в шинах. Почему это проклятая штука не едет? Почему?! Кожу вспороли дорожки слёз, Яку до крови закусил губы, способный только прятаться за полами своей шляпы, которую ему дал Лев. Лев. Где он? От мысли о нём внутри всё задрожало в сладкой предсмертной агонии. Лев! Лев — где же?.. По живому резал ржавый голос, упрекающий в уродстве и неполноценности. Лев? У него никого нет. Сознание напоследок дрогнуло, силясь выцарапаться из ядовитого облака порицания, и его заволокло непроглядным туманом. Яку почувствовал, что задыхается на самом деле, теряет контроль над собой. Всё тело горело, тонуло в непомерно огромном кресле с пушистыми оббитыми поручнями, остававшимися последней ниточкой, связывавшей с реальностью. Слёзы с подбородка закапали на шорты и ноги, неспособные спасти его. Мир резко крутанулся, а в лицо вдруг повеял горячий воздух. До ушей Яку донёсся тяжёлый звук быстрых шагов, змеиное шипение и проклятья. Голос старой ведьмы, околдовавшей его, постепенно стихал, сходил на нет с каждым шагом Льва, быстро удаляющегося прочь от злополучного места. К ручкам кресла он привязал пакет, тяжёлый, шуршащий, пахнущий этими чёртовыми яблоками. Он зол дальше некуда, больше не заботится о том, чтобы везти аккуратно, просто спешит убраться подальше, увезти Яку, спрятать от всех. Мориске молча глотал беспомощные слёзы. Дыхание так и не выровнялось, и он всхлипывал, сжимаясь в комок после каждого неосторожного наезда на трещину или яму в асфальте. Яку проклинал всё на свете. Но в первую очередь себя — своё уродство. — Ты же просто взял его в руки. Это чёртово яблоко, просто взял! А эту дура… Старая дура!.. Ненавижу, — яростно выплюнул Лев. — Ты просто… Яку-сан… Прости меня, прости, пожалуйста… Яку посильнее стиснул зубы. Он хотел бы что-нибудь ответить, что Лев ни в чём не виноват и извиняться не за что, но не мог ничего, кроме как прятать лицо за полами своей шляпы.***
В тот день повторно они заговорили только к вечеру. Вернувшись домой, Мориске сразу попросил отвезти его в комнату и оставить на какое-то время в одиночестве. Лев пытался возражать и настаивать, но получит очень холодный и сдержанный ответ. — Хорошо, — не поднимая головы и не смотря на Яку, ответил он. — Если понадоблюсь, буду на кухне. Извини, что так вышло, Яку-сан. Мориске только кивнул и дрожащими руками, ладони которых Хайба обмотал бинтом, толкнул колёса вперёд, быстро скрываясь из виду. В тот момент, когда Лев вышел из магазина, он не сразу понял, что произошло. Какая-то скрюченная тётка на кого-то орала противным голосом. Когда Лев понял, кем именно был этот «кто-то» и что конкретно стало причиной воплей старой карги, было уже слишком поздно. Яку-сан был белее мела. Его сотрясала крупная дрожь, похожая на судороги, а по щекам текли слёзы. В уголке губ блестела растущая капелька крови — он прикусил губу. В глазах, ещё пять минут назад блестящих и радостных, застыл мёртвый страх и безотчётный ужас, в зрачках разверзлась бездна пустоты. Эта женщина что-то всё время повторяла, одно и то же, одно и то же, как будто не знала других слов, но нет — знала, и это, наверное, самое ужасное, что мог услышать о себе Яку-сан. «Вор яблок» — видимо глупость и недопонимание, но то, что последовало за этим… Пустое место, никто и ничто, калека и урод — это был приговор. Для неё. Льву впервые захотелось ударить женщину, сделать ей так больно, как только возможно. От преступления его уберёг Мориске. Как только понял, что уже не один, он вцепился в его футболку, прося защиты и поддержки. Это сразу же отрезвило и подсказало, что нужно сделать. Грубо гаркнув мерзкой дамочке пару ласковых, Лев поспешил удалиться, оставляя выскочившего на шум хозяина магазинчика разбираться с этой скандалисткой самого. Доказывать что-то или объясняться он не собирался, хотел только скорее увезти Яку отсюда подальше, и как только смог сделал это, всю дорогу до дома виня себя в том, что недоглядел, не подумал, что может произойти нечто подобное. До дома они добрались вдвое быстрее, так и не сказав друг другу ни слова. Яку давил глухие слёзы, всё никак не мог успокоиться, а Лев хотел как можно скорее оказаться дома, чтобы он мог без посторонних обнять его, прижать к себе и успокоить. Теперь понятно, почему Яку-сан так не любил «улицу — вся улица наблюдала за ними. Глаза. Всюду глаза, заинтересованные, хитрые, злорадствующие и сочувствующие. Взгляды, десятки и сотни — даже он чувствовал себя неважно от такого количества внимания, выходящего за рамки нормальности. Как только они пересекли черту, ограждавшую владения семьи Яку, Лев быстро обошёл коляску и встал на колени, попытавшись взглянуть на семпая. От увиденного сжималось сердце, а на глаза наворачивались слёзы. Лев плаксой не был, даже в детстве, но когда тут такое… Яку-сан закрывал лицо шляпой, поля которой измочалились и превратились в соломенную труху. Он больше не плакал, но лицо, та его видимая часть, было опухшим. Он снова дышал ровно, хотя время от времени его грудь дрожала и вздымалась рывками. Когда Мориске разжал руки, Лев увидел, что ладони были поранены: кожа стёрлась от шин и алела осаднённым участком, кое где запеклась разводами кровь — видимо, он сжимал кулаки так сильно, что ногтями смог вспороть кожу. Лев смолчал. Он осторожно, боясь навредить, взял на руки семпая, к своему счастью не встречая у него никакого сопротивления. Напротив, Яку-сан вцепился в него, спрятал лицо и изредка вздрагивал, реагируя на громкие звуки. В доме Хайба устроился на кухне, заняв низенький диванчик, забравшись на него с ногами. Яку-сана из своих рук он не выпускал, прижав к себе крепче. Изворачиваясь до боли в позвоночнике, он с большой аккуратностью обработал и забинтовал руки семпая, всё время что-то шепча ему на ухо. Сказать по правде, он не вспомнил бы и двадцатой части из того, что говорил, но его действия и внимание всё же возымели успех. Яку успокоился и затих, горячо дыша в шею Льва, который гладил его по спине и голове, бережно прижимая одной рукой к себе. Так они просидели около часа, а потом Яку попросил оставить его одного, на все возражения ответив твёрдым «Нет» и настолько безжизненным взглядом, что Лев просто не мог возражать. По-хорошему и ему стоило сказать своё «Нет!», он это умел, но давить не хотелось, не сейчас. Он прекрасно знал, как важно быть предоставленным самому себе, так что выхода не оставалось. Только ждать.***
Яку выбирался из спальни потихоньку: сперва приоткрыл дверь, высунулся, осторожно толкнул колёса вперёд, жмурясь от неприятной жгучей боли в ладонях. Он тяжело вздохнул, взглянул в глубину комнаты, где позорно просидел последние несколько часов в одиночестве, восстанавливая пошатнувшееся моральное здоровье, и медленно покатил в сторону кухни. Пожалуй, стоило всё это сейчас же оставить и забыть, и без того слишком тошно, а уж если ещё и накручивать себя постоянно, то какие это счастливые каникулы тогда? Он ехал по дорожке запаха: пахло чем-то сладким и хорошо знакомым, но понять, что именно это было, Яку так и не смог. Добравшись до кухни, он снова взялся аккуратничать: выглянул из-за угла, проверяя есть ли там кто. В груди затеплело и сдержать улыбки Яку не смог. Возле плиты, тихо насвистывая, крутился Лев, напяливший розовый фартук с оборками. Он был коротковат, но это не помешало использовать вещицу по назначению, а заодно и накрутить на спине симпатичный бант. Появления семпая Хайба не заметил, продолжив беззаботно помешивать лопаточкой нечто, напоминавшее густой зернистый шоколад — ту самую пасту из бобов адзуки, будь она неладна. Выдавать себя Яку не спешил. Он смотрел на чуть сгорбившегося Льва, задумчиво улыбался, а на сердце было тоскливо. Стыдно признаться, но наблюдать за ним вот так, втихаря, было лучше всего, и Яку не раз делал это, подолгу просиживая у входа в кухню, пока Хайба возился с завтраком для них. Он увлекался процессом так сильно, что не замечал ничего вокруг, и Мориске старался изо всех сил как можно тщательнее запомнить каждую деталь увиденного, отпечатать её в своей памяти, чтобы потом, когда останется в одиночестве, представлять себе Льва, сидящего напротив или крутящегося у плиты. Так он продержится после его отъезда хотя бы немного, а потом будь что будет. Хайба тихо выругался, всплеснув рукой. Яку, оторванный от своих мыслей, нахмурился, немного помялся и всё же решил выдать себя. На звуки Лев сразу же обернулся, пряча обожжённую руку за спину. — Яку-сан! Тебе уже лучше? Голос Льва, тревожный и радостный, остро резанул по ушам. Яку смущённо улыбнулся, чувствуя себя последним придурком — похоже, что этот мальчишка переживал больше, чем он сам. — Да, — тихо ответил Яку, подъезжая ближе. Лев сразу же опустился перед ним на корточки, заботливо укладывая ладони на острые колени. Взгляд Мориске скользнул по его левой руке, ярким пятном на которой горел свежий ожог. — Болит? Стараясь не дотрагиваться до покрасневшего места, Яку осторожно погладил его руку, беря пострадавшую ладонь в свои. Лев смотрел пристально, цепко, и от этого взгляда становилось слегка не по себе. — Болит. — Мориске вздрогнул. На секунду показалось, что речь вовсе не об ожоге. — Но, наверное, не так сильно, как у тебя. Лев замолчал, понурив голову. Яку жестом попросил его подняться, обхватил пальцы, свободной рукой крутанув колёса, морщась от неприятного зуда в ободранных ладонях. У выдвижного ящика, где хранилась аптечка, Яку притормозил, быстро и без ошибки, даже не глядя, вытащил мазь, не раз спасавшую его самого. — Я повёл себя глупо, прости, — негромко заговорил он, взявшись накладывать толстым слоем желтоватый пахучий крем на кожу Льва. Яку говорил тихо, не поднимая головы, будто просто бормотал что-то себе под нос. — Давно пора научиться брать себя в руки, когда случается что-то такое. Я повёл себя как маленький, дураком чувствую… Эти места я люблю: красивая природа, чистый воздух, но люди… Их я ненавижу. Знаешь, такое чувство, что здесь всегда были только «такие». И даже будь я обычным, мне тоже бы досталось, потому что они… правильные, что ли? Или такими себя считают. А я другой. Это ещё хуже. Они живые, а я нет. Они «целые», а я… — Ты особенный. Пальцы Яку, испачканные в пахучей мази, резко поджались. Он нерешительно поднял голову, взглянув на Льва. Тот улыбался, но взгляд оставался серьёзным и сосредоточенным, его слова прозвучали не чтобы утешить — он действительно так считал. Мориске резко хмыкнул, отворачиваясь в сторону. — Ну да, можно и так сказать — один во всём городе, кто разъезжает на коляске. Рухлядь та ещё, хотя, стоит отдать тебе должное — ты отлично над ней поработал. Спасибо!.. Щёки опалило жаром, будто бы кто по лицу надавал. Мориске нервно рассмеялся — что за околесицу он несёт? Снова завёл любимую пластинку, и судя по помрачневшему лицу и потяжелевшему взгляду Льва, такие разговоры ему совсем не нравились. — Да причём тут это! — Неожиданно вспылил Хайба, вздрагивая сам от того, что повысил голос. Он смутился, тут же виновато вжав голову в плечи: — Извини, я не собирался кричать… Просто… Не в этом дело, Яку-сан, пойми! Ты вспомни: мы когда переписывались, я годами не мог выпросить твоё фото, ну ведь так всё и было, да? Ты не рассказывал о себе ничего, я узнавал информацию по крупицам, ты был таким скрытным, честное слово, будто шпион какой! А сейчас что? Ты пустил меня к себе. Мы живём в одном доме, едим за одним столом, гуляем и играем в волейбол. Скажи честно: ты бы его бросил, правда? Если бы я не настоял, то ты бы больше никогда не прикоснулся к мячу? Яку шумно втянул воздух, криво улыбнувшись. Паршивец бил чётко в цель: он действительно делал много такого, о чём и не мог помыслить с момента, как сел в коляску — что снова сможет играть, будет, как и раньше, иметь друзей, делиться с ними пищей и приглашать к себе погостить. Мориске догадывался к чему ведёт Лев, но думать об этом не хотел. — Не понимаю к чему ты… Хайба его будто не слышал, продолжал, пристально смотря в глаза, словно пытался загипнотизировать, заставить поверить и осознать его слова: — Ты пошёл со мной в город, хоть и сказал, что не любишь выбираться из дома… Мориске занервничал. Разговор уходил куда не следовало. Ворошить только подсохшие раны совсем не хотелось, пусть он и заговорил первым об этом. — Лев, прошу, давай не будем... — попросил он, искренне надеясь, что голос, который он практически не слышал из-за гула собственного сердца, не дрожит. — И я не понимаю, к чему ты всё это ведёшь!.. Никакой я не «особенный». Хайба недовольно фыркнул, сощурился, вновь присаживаясь, чтобы быть на одном уровне с упрямым семпаем. — Нет, будем, — твёрдо заявил он. Яку с силой закусил губы, думая только о том, как бы ему сбежать, чтобы не слышать всего этого, но похоже, что сделать этого не удастся. — А я это к тому, что даже несмотря на все трудности, ты, Яку-сан, борешься — в этом твоя особенность. Ты живёшь, что бы ты там не думал о себе. Ты пытаешься поспевать за мной во всём, сам того не замечая. Ты веселишься вместе со мной, стараешься изо всех сил. А за эту неделю, с того момента, как мы встретились, ты очень изменился. По правде говоря, приехав сюда и просидев под дверьми пару часов, я думал, что так и не увижу тебя, — усмехнулся Лев, неловко растормошив волосы на затылке. — Думал, что ты не пустишь меня, но, к счастью, твоё желание познакомиться со мной лично оказалось куда сильнее. Яку сидел будто оглушённый. Внутри всё замерло от этих слов, оказавшихся чистой правдой. Он действительно старался не уступать ни в чём, превозмогал себя первые несколько дней, постепенно отказываясь от сомнений любого толка. И тогда, в первый день, он ведь действительно твёрдо был намерен не пускать его, но что-то дрогнуло внутри, переломив момент. — Это всё лишь благодаря тебе, — едва ворочая языком, шепнул Мориске. Лев потянулся к нему и мягко коснулся щеки. — Я просто твой гость, Яку-сан, во всём этом только твоя заслуга. И я прошу: не извиняйся, — Хайба ласково погладил его, негромко добавив: — Любой бы испугался, когда на него так набрасываются. И, если ты позволишь, я попрошу ещё кое-что — больше никогда при мне не говори, что ты какой-то «не такой». Это не правда. Да, ты по-своему отличаешься, но ты ничуть не хуже других. Намного лучше. Пожалуйста, запомни это Яку-сан. Хайба коротко улыбнулся, снова провёл по его щеке, отнимая пальцы. Остатки густо нанесённого крема он растёр по руке, удовлетворительно кивнул и поднялся на ноги, вспомнив, что ещё не закончил со своим сюрпризом, оказавшимся в итоге крайне «дорогим». Яку не двигался, пялился в одну точку, старательно сдерживаясь, чтобы не начать скалиться. Голова шла кругом от этих американских горок: то слепящее счастье, то отчаяние и всеобъемлющий страх, то щемящая нежность и забота — страшно подумать, что ждёт дальше. С трудом совладав с собой, Мориске откашлялся, подъезжая ближе. Последние фразы Льва он решил оставить без ответа. — Кстати, я отвлёк тебя от готовки… — виновато протянул он, вытягивая шею, чтобы посмотреть, чем именно сегодня заляпана его кухня. — Что ты делал? Хайба радостно заулыбался, сразу же подсунув семпаю под нос миску. — Неужели, ты не понял по запаху? Это же тайяки, Яку-сан!.. Пока Яку удивлённо таращился на изгвазданную в запёкшемся тесте формочку, Лев уже пихал ему в руки завёрнутую в салфетку ещё тёплую вафельную рыбину. На начинку он не поскупился, и неровно слепленные половинки едва ли не лопались от её количества. — Да, и как я сразу не догадался… — фыркнул Яку, откусывая кусочек вафли. — М-м-м, очень сладко, но вкусно. А где ты взял форму? Не припоминаю, чтобы у меня была такая. — В кладовке в дальней комнате, ты же сам мне показал её, — пожал плечами Лев, зачарованно разглядывая семпая, уплетающего за обе щёки лакомство. — Там же и качели нашёл, и запасные части для твоего кресла. Уверен, там ещё куча всего интересного! Яку тихо рассмеялся. — Похоже, что там стоит прибраться, пока ты не откопал там ещё какую-нибудь ерундовину, — он замолчал, взглянув на тёплую рыбку в своих руках. Этот парень делал для него слишком много всего. — Спасибо тебе. Лев удивлённо захлопал глазами, заулыбавшись ещё ярче. — Так сильно понравилось? Есть ещё, ты кушай-кушай. Яку качнул головой. — Понравилось, но не только за это. Спасибо за всё, что делаешь для меня, — растерявшись, признался он, совсем уж засмущавшись от слишком пристально смотрящего на него Льва. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, он быстро откусил тайяки, едва не поперхнувшись. Хайба заботливо похлопал его по спине, руку оставив между лопаток. Взгляд у него был странный… Хитрый какой-то, а может, просто почудилось? — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, Яку-сан, — довольно мурлыкнул он и мечтательно добавил: — Ох, и надеюсь, что когда мы пойдём любоваться звёздным небом, ты тоже будешь очень счастлив. Из руки Яку чуть было не выпало угощение. Он ушам своим не поверил: любоваться звёздным небом? Ночью? Ну да, конечно же, ночью, когда ещё! Но… Каким образом?.. — Лев… Я не ослышался? Ты сказал, что мы пойдём?.. — Ага, — озорно улыбнулся Хайба. — Я же сказал, что мы будем веселиться как никогда. Будет весело, и ни о чём не беспокойся, я обо всём позабочусь!.. Яку не оставалось ничего другого, кроме как хлопать глазами. Похоже, что возражения насчёт этой идеи не принимались.
