amantes sunt amentes

минсок дуреет от очередного вдоха, и время замедляет свой ход. всё вокруг постепенно застывает, словно прекращая жить, а потом перемоткой после точки стопа начинает бешено спешить куда-то. за тридцать жалких секунд, пока у него из-под носа убирают пузырёк, проходит – по его мнению – едва ли не полчаса его жизни, за которые мир успевает перевернуться с ног на голову. между извивающимися в центре помещения людьми начинают сновать разноцветные светлячки, отчего долго держать глаза открытыми тяжело. сердце гулко стучит в ушах, и голова чуть кружится, чувство эйфории охватывает минсока, который почему-то перестаёт понимать, что вообще происходит, и он неловко поднимается, опираясь на все плечи сразу, и девушка уводит его на танцпол, где они долго в беспамятстве целуются, трогая друг друга везде. со стороны они похожи на двух лесбиянок, и местный вышибала даже просит их прекратить, неделикатно намекая, что для вас есть воскресенье, но, когда видит кадык на шее давно потерявшего страх и границы дозволенного минсока, удаляется, бросив «хуй с вами». они возвращаются к прерванному занятию, и минсок, чувствуя, как у него начинает дёргаться член, ухмыляется в рот партнёрше. очередь в туалет, как всегда бывает в самый разгар ночи, начинается ещё в коридоре, где, прижимая девушку к стене, минсок мнёт её грудь и очень хочет наконец-то потрахаться. сознание ведёт, реальность кажется с каждой секундой всё нереальней, и он чувствует, как влажная от пота ладонь лезет ему за пояс джинсов. они слишком узкие и жёсткие, чтобы просто так пустить кого-то, и он помогает спутнице, расстёгивая пуговицу – рука уже почти на месте. наверное, это уже слишком и здесь так нельзя, потому что его отрывают от её онемевших губ, и подтаявшее масло сознания горячим ножом режет твёрдое: - ким минсок. минсок почему-то реагирует почти сразу, резко поворачиваясь, и встречается взглядом с парой тёмных суровых глаз. - ким минсок, идём, - доносится до него словно через меховые наушники; его силой отрывают от девушки, накидывают на плечи куртку и начинают тащить к выходу. - штаны, - пытается возразить минсок, когда они выходят на улицу, ощущая, как слегка торчащую головку начинает холодить. – штаны, блядь! – но его не слушают, и упрямо ведут к парковке, скрипя недавно выпавшим снегом. мороз трезвит, и минсок понимает, что нужно что-то сделать, поэтому наконец-то вырывает руку резким движением и орёт, срывая голос: - у меня хуй торчит, мудак! да, он преувеличивает, но иначе эта заносчивая сука, глубоко убеждённая в том, что всегда знает, что и как надо делать, его не отпустит, а штаны застегнуть всё-таки не мешало бы. - ты снова обдолбался? – устало спрашивает парень, доставая из кармана пачку и окоченевшими пальцами дёргая за язычок, чтобы открыть её. он прикуривает неторопливо, дожидаясь, пока весь кончик начнёт тлеть – ему, вообще-то, всё равно, но минсок говорит, что так удобнее. - не начинай. эффект всего минут пять держится, а я с этой тёлкой последние минут пятнадцать точно сосался, пока кое-кто не обломал мне трах, - язвительно говорит минсок, умалчивая, что сосался он не только с ней и употреблял он не только попперс. - ты сам просил забрать тебя в три. - ути господи, с каких это пор малыш ханечка стал таким послушным? наверное, с тех пор, когда на прошлых выходных минсок позвонил и попросил приехать за ним, но хань послал его грубо и мгновенно, в результате чего на следующее утро обнаружил свою дверь в каком-то отвратительнейшем состоянии, и когда до него наконец дошло, что на неё попросту нассали, громко и отчаянно выругавшись, он пообещал себе, что эту ебливую мразь он больше на метр к себе не подпустит и не пойдёт у неё на поводу, но вот он здесь, в переулке в центре города, ждёт, когда его прекрасная любовь застегнёт наконец ширинку своих отвратительных джинсов и последует за ним в тёплую машину. он ждёт, глубоко затягиваясь, не говоря ни слова и не ведясь на провокацию, и минсок, закончив, снисходительно выплёвывает: - ладно, где там твоё корыто, погнали уже, - и вырывает выкуренную лишь наполовину сигарету. хань бесится внутри безумно, он хочет накидать ему за шиворот сосулек, сломав их с соседней машины, и потыкать мордой прямо в почерневший снег, хорошенько повозив ею по холодной грязи, но держится и молча направляется туда, куда собирался изначально. минсок дёргает за ручку двери ровно в тот момент, когда хань пикает брелоком, отчего дверь, естественно, блокируется и не открывается. минсок раздражённо дёргает ещё пару раз и, видя, что хань безразлично залазит в салон – просто теперь дверь можно разблокировать только изнутри, - со всей дури бьёт по колесу, кривится от боли, а затем, вдруг сбросив куртку, срывается с места и бежит. хань не сразу понимает, что произошло, занятый разогревом машины, он не успевает отреагировать, и поэтому, когда он нагоняет минсока, тот уже обессиленно хватается голыми пальцами за ледяные качели во дворе и садится прямо на припорошенное снегом металлическое сидение. Беспричинная жалость к самому себе накрывает его с головой, он вспоминает все несчастные моменты в жизни и начинает истерично реветь, потому что почему жизнь так ко мне несправедлива? хань на мгновение застывает у входа на детскую площадку, потому что опять, снова, сколько уже можно, и надо уйти, надо прекратить всё это, но ведь минсок здесь один, он замёрзнет, а что, если с ним что-нибудь случится, и хань, сделав глубокий вздох, стягивает с себя куртку и идёт к качелям. - почему ты ненавидишь меня? почему даже такое чмо, как ты, имеет право ненавидеть меня? – минсок кричит сквозь всхлипы в лицо быстро приближающегося к нему ханя, а когда чувствует, что его стаскивают с качели, заворачивая в тёплую одежду, начинает бить того изо всех сил, больно колотя по груди, по лицу, царапает шею и пинается, крича: - пусти, слышишь? пусти меня, сука, не трогай, задолбал, надоел, почему ты не можешь просто оставить меня в покое?! ненавижу тебя, тварь, не трогай! пу-пу-пусти-и-и!.. – последние слова перемежаются со всхлипами, тонут в рыданиях, заглушённых меховой отделкой на капюшоне пуховика ханя. он перетягивает минсока как может и крепко прижимая к себе, потому что минсоку сейчас холодно, ему больно, так больно, что хань сам готов осыпаться, словно смахнутый с плеч первый снег, от всепоглощающей горечи в его голосе. минсок не успокаивается, минсока всё ещё потряхивает, но хань всё равно поднимает его и ведёт к машине, благодаря небеса за то, что те позволили ему успеть включить печку и всё-таки открыть эту сраную дверь. он осторожно усаживает минсока на сидение, пристёгивая уже совсем окоченевшими пальцами, и спешит на своё место, потому что у него под курткой – только майка. в тепле минсока развозит, он расслабляется и уже едва ли в силах держать глаза открытыми, и ресницы на полуопущенных веках подрагивают при каждом всхлипе. когда фонари на пару секунд освещают его лицо, становятся видны блёклые разводы подсохших слёз, и хань чувствует, как внутри всё засасывает куда-то, словно по жилке, по сосудику, по сантиметру ткани отрывая внутренности от тела. до дома ханя недалеко, буквально минут пятнадцать, но минсок успевает за это время заснуть, и ханю приходится аккуратно вытаскивать его из машины, стараясь не разбудить – но он будит, и минсок ошалело распахивает глаза, но, заметив ханя, снова закрывает и почти неслышно говорит спасибо. хань осыпается снова. дома тепло и горит ночник, потому что свет минсок не любит и может от него проснуться, а в темноте ему ничего не видно. поэтому у ханя однажды появился ночник. он аккуратно раздевает минсока и укладывает на кровать, тот рвано вздыхает во сне и, поворачиваясь на бок, сжимается, но продолжает спать. минсок спит беспокойно, и за эту ночь хань успевает пару раз заметить, что тот скрипит зубами. он следит, чтобы минсок не ложился на спину, и не спит до самого рассвета, пока от желания заснуть не начинает кружиться голова. последний раз проверив одеяло, хань стягивает с себя штаны и носки и проваливается в сон, надеясь, что в этот раз он сможет – или уже смог? – что-то изменить.

***

он просыпается один – чему нисколько уже не удивляется – ближе к обеду, когда за окном завывает ветер и деревья беснуются под кружащим снегом. лицо отекло от позднего подъёма, и он плетётся в ванную, чтобы взбодриться, и едва он включает свет, как из зеркала на него смотрит потёкший хангыль из зубной пасты: «да чтоб ты сдох».