Спокойствие, только спокойствие...

      Вчера мы вылетели из кабинета Афони под клич: «И чтоб работали, етить вас за ногу!». Но был уже вечер, так что на тот момент приказ пришлось воспринять абстрактно. И порадоваться, что нас не только не уволили, но еще и проект оставили.       В тишине почти опустевшего здания мы провели небольшое совещание, в ходе которого родился пакт о временном прекращении боевых действий, чтобы полностью сосредоточиться на работе. Только ради Афони мы могли пойти на, пусть и краткое, перемирие. Но до сих пор не уверен, могу ли я ему доверять, ведь в плане работы мы полные противоположности, и каждый хочет тянуть одеяло на себя.       Распахнув дверь, я ворвался в наш кабинет и пронесся сразу к чертежному столу. На нем уже лежало пара безуспешных начинаний. Это меня утешило: я хотя бы пытался что-то делать.       Самый верхний лист, на котором я расчертил базовую структуру здания, чтобы потом как-то подогнать его под требования заказчика, был увит косым почерком с кучей стрелочек: «Крышу косую черти — солнце ему надо». «Вырез с фронта для его тупой березы, колонной крепи свод». «Каменную кладку тут — чтоб красиво…» И так далее. Указания заполняли все свободное место на чертеже, а внизу, в наскоро набросанной мной чертежной рамке накарябана уродливая рожа и подпись: «Илья — лох». Господи, точь-в-точь как в институтских проектах, в которых отчего-то именно он всегда выпадал мне в напарники.       «Это еще что за узоры? Тебя учебником стукнуть или сам вспомнишь, как проекции чертятся?»       Аудитория, заполненная наклонными столами и студентами, в группах корпящими над чертежами. Пол запорошен стружкой многих тысяч ластиков, тут и там валяются поломанные и сточенные под корень карандаши. Черноволосый парень, сидящий рядом, хмурит лоб, пытаясь вспомнить давно прошедшие пары.       Потом поднимает смеющийся взгляд:       «А тебе самому-то не скучно от своего занудства? Надеюсь оно не передаются воздушно-капельным путем, не хочу заболеть, знаешь ли».       Тяжелый вздох выражает все чувства от получения в напарники этого «уникума».       Повезло с напарником, что и говорить. Золотой человек, душевный. Однако на душе мне стало чуть теплее, ведь он остался после работы и проверил мой план чертежа. Все же ему не все равно, насколько он хочет это показать. Я еще раз посмотрел на уродливую рожу, смял лист и бросил в корзину. Включил компьютер. Что делать, придется чертить заново. Все должно быть идеально.       «Крышу ему косую… Ага, еще и колонной крепить, чтоб уж точно провисла и рухнула через год! — думал я, расчерчивая новый лист в программе и делая пометки карандашом на бумаге. — Каменную кладку до кучи, конечно. А кто с каменщиками договариваться будет, втирать им про «красиво»? Не ты же ведь, умник…».       Грифель карандаша сломался от нажима. Нервы, что б их…       Через пару часов на кошачьих лапках в кабинет вкрался и мой напарник. — Муки творчества? — усмехнулся он, пнув валяющийся на полу шарик одного из смятых чертежей. — Ни черта без меня не можешь. Ладно, так и быть, побуду твоей музой. — Сгинь с глаз моих, муза, и не музицируй на мозгах.       Он подтащил стул, уселся рядом и начал: — Крышу… — Нет, — отрезал я. Он, как лошадка, пока не скажешь запретного слова, не угомонится.       Далее последовал спор о целесообразности косой крыши. В ход шло все подряд: от погодных условий до материала колонн. Мы бросали друг в друга аргументы, имена известных архитекторов и названия умных книг, ни одну из которых ни один из нас не читал. В конце концов Евгений даже кинулся наскоро клеить макет, собираясь доказать мою неправоту.       Работа медленно, но двигалась. Афоня теперь ежедневно требовал от нас краткие отчеты, строго следя за тем, чтобы мы больше не валяли дурака. Я работал с утра до вечера, впрочем, чаще выдумывая заказчику долгую и мучительную смерть, чем в очередной раз пытаясь совместить воедино все его предписания.       В заказанном нам комплексе должно быть светло, но площадь у него огромная, так что большинство помещений должно оказаться даже не связанным с улицей. Чтоб было много стен, но за свет платить по минимуму. Березу посреди участка не трогать. Вид не портить, чтоб здание вписывалось в старую улицу, но одновременно показать, что строение новенькое и что-то о современных тенденциях архитектуры себе представляет. А дома в округе такие заковыристые, что одно осознание этих творений требовало кучу времени. Еще учесть традиции Востока, чтобы почтить уважением родовые корни заказчика, но делать это неявно, ведь это не восточный базар… Блять.       Женя продолжал фонтанировать идеями. Косые крыши, извивающиеся под всевозможными углами лестницы и стены, крепленные на рельсы, теперь снились мне в кошмарах. Кроме этого он только крутился где-то поблизости и со скуки танцевал на моих нервах. Наш пакт о ненападении его нисколько не волновал. Да, розыгрышей он больше не устраивал, но и мирное сосуществование в его планы явно не входило. И это бесило.       В один из дней он сидел рядом со мной и увещевал, раскачиваясь на стуле: — Да что ты мучаешься? Крыша, черт ее дери, скошенная — вот что нужно. — Я же сказал: никакой скошенной крыши. — …все решает, половину его идиотских требований отсекает… — продолжал Женя. — Нет. — …смотрится необычно, если постараться, то и на Восток потянет… — Иди ты на хрен со своей крышей! — простонал я. — На твой хрен, что ли? Вот уж увольте!       Он поднялся со стула и сказал, что сходит за кофе. Перед тем, как закрыть дверь, наказал, чтобы к его возвращению я успокоился и больше не пытался совращать его нежную душу, а то ему придется жаловаться Афоне. В закрытую дверь полетел сломанный карандаш, который я все это время сжимал в руках.       Ладно, если тебе хочется играть, то мы поиграем! Но черта с два я еще буду это терпеть. Я решил устроить последний розыгрыш, после которого этот мудак должен был навсегда исчезнуть из моей жизни. Скребущуюся совесть я глушил множественными воспоминаниями о его приколах и всех пережитых мной унижениях. — Кофе, сударь! Не обляпайтесь.       Забирая у Жени стаканчик с кофе, я провел пальцами по его руке. Брови удивленно вспрыгивают над очками: — Если ты так благодарен мне за кофе, то можешь просто сказать «спасибо». Интимных услуг мне от тебя не надо.       Я подавил желание выплеснуть на него содержимое стаканчика. Помедлив, он сел на стул рядом. Пару минут мы пялились на чертежи, пили кофе и молчали. Потом Женя начал излагать новую идею о том, чтобы выстроить комплекс по образу кольца: чтобы посередине был дворик с березой. Много этажей тогда, конечно, не построишь, всего два-три, но можно…       Я потянулся к нему рукой и убрал выбившуюся прядь у него с лица. То есть это я решил, что она выбившаяся, а оказалось, что там она и должна находиться, потому что она тут же туда и вернулась. Женя замолчал. По крайней мере, на пару мгновений. — Я серьезно, тебе не нужно расплачиваться за кофе натурой. Или тебя так возбуждают мои идеи? — Если тебе хочется так думать... — Ты ко мне подкатываешь? У тебя спермотоксикоз, что ли? — Когда ты стал против мальчиков? — А как же цветочно-конфетный период? Я решительно протестую. — Смотря какие конфеты ты предпочитаешь. Я могу измазаться в чем-то сладком и ты попробуешь меня на вкус. Ты же сладкоежка, насколько я помню?       Помедлив, Женя прыснул.       В институте (да и в школе тоже) он всегда крутился с типичными самцами: наглые, напористые, с фигурой благородного шкафа XVIII века, и единственными талантами, которыми те обладали, было перетаскивание тяжелых вещей и умение пошлить. Это был его типаж. На породистого шкафа я, конечно, не тянул, но перенять их нехитрые повадки вполне мог. И чуть порозовевшие щеки Жени подтвердили мой успех. Наверное, такой подлости он от меня просто не ожидал.       Впредь всякий раз, как он начинал мешать мне, я делал что-нибудь, что его отвлекало: выдавал какую-нибудь пошлую шутку, касался его лица, колена или руки и переводил разговор на более откровенные темы. Подобным образом я в течение нескольких дней отвоевывал себе время для спокойной работы и заодно накалял отношения между нами. Женя сохранял свой прежний спокойный и насмешливый вид, но вместе с тем не особо противился моим поползновениям. Не знаю, был ли это я таким героем-любовником или он, в принципе, был не против внезапных романов.       Втащив, наконец, в кабинет пачку чертежных листов, отвоеванных мной у канцелярии, я обнаружил, что мой напарник усердно трудится, склонившись над столом: он правил последний мой чертеж. Это меня не на шутку разозлило — каждый мой чертеж неизменно усеивался его почерком с бредовыми идеями. После чего его, конечно, можно было только выкидывать. А танцевать каждое утро вокруг сатанинского печатного автомата было делом далеко не самым приятным. Я решил, что пора с этим кончать.       Положив пачку листов на стол, я подошел к нему сзади и прильнул к его шее. Женя даже вздрогнул: — Господи, Илья! Это что еще за вампирские замашки?       Продолжая целовать шею, я обнял его. Руки смяли рубашку на груди, скользнули к животу, потом ниже. — Черт… Может, выпьем кофе, обсудим? — предложил он, перехватывая мои пальцы. — Ты вообще не замолкаешь, что ли? — Я прикусил мочку его уха. — Не могу же я молчать, когда до меня домогаются. — Так позови на помощь. — Чтобы ты устроил тут оргию? — немного нервно усмехнулся он. — Вот видишь, сами справимся.       Я прижимался к нему сзади, и ему пришлось опереться о стол, чтобы не упасть. Он вздрогнул, когда мои руки залезли под рубашку. Его дыхание стало тяжелеть. — И что, ты хочешь прямо здесь? — спросил Женя. — А где? На диване в приемной?       Он хрипло рассмеялся. Потом не сдержал стон. Он стал поддаваться, прогибаться, отзываться на прикосновения. Странно, разве он не ненавидел меня? Я думал, он будет бежать от меня как от огня, а не поддаваться мне. От этого меня тоже чуть замутило от желания.       Скользнув рукой по его брюкам, я убедился, что у него уже стоит. — Не знал, что ты такой доступный, — усмехнулся я, отстраняясь. — Что?.. — Спасибо за кофе. — Победной походкой я направился к своему месту, подхватил свою сумку и вышел из кабинета.       Пора домой.