Спокойствие, только спокойствие...

      Итак, блудный сын вернулся на борт. Странно, но я был даже рад. Теперь и чертежи не казались такими уныло-пустыми: они снова стали заполняться пометками, в которых я даже начал находить здравые мысли. Видимо, отлучка на него хорошо подействовала. Что не скажешь обо мне. Я весь извелся за эти дни, пока тот прохлаждался в кабинете этого неандертальца. А сколько мне нужно было сделать над собой усилий и просить прошения у него? У него! Может, я забыл, какой он хитрый жестокий гад?.. Нет, не забыл. Но без него было еще хуже, и я запрещал себе даже думать о причинах моего поступка, противоречащего с моим жизненным утверждением держать этого человека подальше от себя. И вот, он снова здесь, моя совесть чиста, и он по-прежнему меня бесит.       Безрассудность Жени меня поражает — спутаться с непонятным мужиком, явно не обремененным особым интеллектом, только для того, чтобы мне отомстить? На такое мог пойти только он, всегда отличавшийся отчаянным характером и дерзостью в глазах.       Теперь же, вполне довольный моим извинением, он, как и я, сутками просиживал в кабинете, работая над этим несчастным проектом. Он нашел себе новое занятие: копался в архивах и искал похожие случаи, подсматривая хитрые способы решения проблем. Правда, это ничуть не уменьшало поток его собственных сумасбродных идей.       Обмен колкостями, конечно, продолжался. Иногда я представлял Женю здоровенной очкастой пиявкой, сосущей мою кровь через выведение меня из себя. Но уж лучше так, чем если бы он и дальше тискался с тем шкафом из отдела «стачек».       Роясь в старых бумагах, Женя обычно надевал наушники и слушал музыку, покачивая головой в такт любимым песням. Мне приходилось мириться с непрекращающимся журчанием музыки, потому как в это время он, по крайней мере, не мог отпускать в мою сторону свои раздражающие ехидные шуточки.       Я сидел за столом и прожигал взглядом макет, пытаясь решить, что делать с фасадом, который становился то слишком пустым и скучным, то просто вопил о перегруженности и безвкусности. Голова закипала, и я решил прикрыть глаза, пытаясь сосредоточиться. Тут вдруг я услышал знакомую мелодию. Я уставился на Женю.       Эта песня была хорошо мне знакома. Когда-то в институте она долго стояла на повторе в моем плеере. Своей мелодией и словами она отчего-то казалась мне близкой и значимой. Но я так и не смог понять, почему мне так казалось. Потом плеер сломался, река жизни захлестнула и эта загадка забылась.       На припеве музыка стала громче, и я даже различил слова: «And I canʼt bleed / All These things done to me / Theyʼre trapped in this skin / And thereʼre wrapped around my veins».* И почему это казалось мне чем-то важным? Впрочем, черт его знает, какие там шрамы я мог навыдумывать в период, когда подростковые гормоны только начинали приходить в норму.       Женя, заметив мой взгляд, приподнял один наушник и вопросительно посмотрел на меня. Мелодия стала громче, и я понял, что это точно она. — Что это за песня играет? —спросил я. — Sing Of Betrayer — Beneath The Skin, — ответил он, театрально изобразив староанглийское произношение, по-змеиному шипящее на звуке «th», и снова вскинул взгляд на меня. — Неужели ты интересуешься музыкой? — Представь себе. — Хочешь, включу погромче?       Я покачал головой в ответ и вернулся к макету.       Какова вероятность, что она снова могла случайно появиться в моей жизни, причем и пришла откуда не ждали. У нас что, могут быть общие интересы с Женей? Не смешите меня. Единственный общий наш интерес — это видеть, как другой страдает. Но все же, как это странно.       Сроки поджимали — слишком мало было сделано, а ведь уже через пару дней пора было сдаваться на растерзание заказчику. Афоня, конечно, сделал все, что мог, но вечно выгораживать нас даже он не в силах. Для него самого этот заказ был очень важен. И я сидел и работал до отказа. К концу дня я бывал абсолютно измотан: чувствовал себя набивной куклой, из которой вытащили половину наполнителя.       С помощью кофе я мог бы сидеть и работать целые сутки, перебиваясь парой часов неровного сна в кресле, — благо, уже была подобная практика в институте во время сессий, — но охранники были категорически против. Их флегматичное «Не положено» вытаскивало из меня как за веревочку вереницы матов, которые, впрочем, благополучно разбивались об их железобетонное: «Таковы правила».       В один из таких вечеров, когда я позорно проигрывал битву за право трудиться, Женя взял мои чертежи, скатал и запихнул в тубус. Сунув его мне, он подхватил пару книг и потащил меня из кабинета, вежливо попрощавшись с охранником. — Пошли, у меня дома дочертишь свои несчастные закорючки. — Чего? — выдавил я, прифигевая от такого заявления. — Найдется у меня для тебя стол и линейки, не волнуйся, — усмехнулся он. — И только не говори мне, что попрешься на другой конец города в такую темень. Это мой гражданский долг — предотвратить всякую попытку искушения бедных уличных разбойников.       Я пожал плечами. В теле неприятно ворочалась усталость и перспектива трястись в такси (метро уже, наверное, закрылось) или, не дай бог, переться пешком до дома меня отнюдь не радовала. К тому же, еще пара часов работы были бы далеко не лишними. Жил он довольно близко: в двух кварталах. Это была не их семейная квартира — та находилась в одном районе с моим домом. Возможно, Женя ее давно уже продал или сдавал. — Ну, проходи, располагайся, — сказал Женя, скинув кеды в прихожей и провожая меня к рабочему столу, с которого смел все лишние бумаги.       Потом он куда-то исчез. Я же вытащил чертеж из тубуса, приколол его к столу и попытался собраться с мыслями. Смена обстановки меня немного сбила.       Я огляделся. Довольно опрятная комната в теплых бежевых тонах — наполовину мастерская, наполовину гостиная. Чертежный стол, за которым я стоял, стеллаж с папками всех форматов рядом. На другом конце диван с кофейным столиком, заваленным какими-то книгами и бумагами. Из комнаты вели три прохода: прихожая, широкий проем, в котором по части видимого в нем стола я узнал кухню, и закрытая дверь. Спальня, по всей видимости.       К своему удивлению, я не увидел ни фотографий на стенах, ни фотокамер: отчего-то слово «хипстер» у меня прочно ассоциировалось с любовью к фотографии. Но Женя постоянно ломал мои стереотипы. Хипстер без камеры и бороды; гей, которого все любили и уважали; раздолбай, а цитирует стихи; враг, который казался вернее друга.       От этих мыслей меня отвлекло появление самого Жени с двумя кружками кофе. — Ну что? — спросил он, кивая на чертеж. — Да черт его знает, — ответил я, потягивая горячий кофе. — Думаю, может еще в традициях Востока пошарить, вдруг у них там всегда дерево посреди участка и хаты на пару сотен квадратов, а мы просто тупые европеоиды и… Что это за кофе?       Я не сразу заметил мягкий густой привкус, совершенно несравнимый с чуть металлическим душком кофе из недр вредной кофеварки в конторе и уж точно не похожий на растворимый, отдававший неизменной горечью. Я даже ощущал одуряющий запах, поднимающийся из горячих кружек. — Нравится? — Да, черт возьми, очень! Где ты его взял? — Сварил. — Ого, не знал, что ты умеешь варить кофе, — усмехнулся я. — Да, собственно, ты многого обо мне не знаешь, кофеман несчастный.       Попивая этот обалденный кофе, мы стали извращаться над чертежом. Женя поискал в Интернете, и мы еще раз прошерстили восточную архитектуру. Пару идей мы оттуда все же подцепили.       Потом Женя предоставил моему взору какие-то планы дремучих годов, откопанные им в архиве. Там некий архитектор Верлухин хитрым способом решал проблему большой площади цельного комплекса, путем лишения его этой самой цельности. Он разбивал здание на части, снабжая их перемычками между собой — балюстрадами, мостами, ненавистными мне колоннами… — Что? Не из грязи же ты будешь эти колонны лепить, с чего им рухнуть-то? — спросил он, наткнувшись на мой скептический взгляд. — Да хоть из титана их отливай. Давление, Женя, сломает все, что угодно. Нельзя делать колонны несущими частями. Стены — да, столбы — да, но не колонны.       Спор про колонны прекратился, но я видел по его лицу, что к этому разговору мы еще вернемся, и, причем, не раз.       Часы показали два часа ночи, Женя вошел во вкус, отобрал у меня карандаш и творил с чертежом страшные вещи. Дали и Пикассо едва сдерживали восхищенные возгласы. Я же почувствовал, что если сейчас же не присяду, то свалюсь на пол без чувств от такого вандализма над ГОСТʼами и простейшей физикой.       Я добрался до дивана, сел. Его мягкая плоть обняла меня и тут же утянула в пучины сна.       Проснувшись, я, конечно, не сразу понял, где нахожусь. Сел. Смутно припомнилось, как что-то вырвало меня на пару мгновений из сна, подсовывая мне под голову подушку и накрывая пледом, который сейчас соскользнул с моего плеча.       Солнце долбило в закрытые шторы. Было раннее утро. Я поднялся и потянулся, разминая затекшие мышцы. Спать в одежде — это, конечно, то еще удовольствие. Ремень, казалось, передавил меня пополам, а ворот рубашки натер шею. Хорошо хоть пиджак я вчера уже успел снять, и он теперь мирно висел на спинке стула.       Из кухни послышалась возня. Я пошел на звук.       Женя в растянутой футболке и шортах хозяйничал на кухне. Шипела сковорода, хлопала дверца холодильника, нос мазнул свежий аромат каких-то пряностей.       Это было непривычным зрелищем. Человек, которого я ненавидел (и это чувство, я думаю, было взаимно) в домашней одежде, в домашней обстановке, готовил. Я спал у него на диване. Удивительно, что он меня не только не разбудил с какой-нибудь шуткой, но еще и снабдил подушкой и пледом. Как все это странно. — О, ты уже проснулся? Я настаиваю, чтобы ты остался на завтрак… — он прервался, поймав мой растерянный взгляд. — Илья, не смотри на меня так, будто я нашпиговал тебя снотворным и развлекался потом с твоим бесчувственным телом. — А что ты на самом деле делал с моим бесчувственным телом? — спросил я. — Позволил ему наслаждаться моим гостеприимством. А теперь слушай мою команду: поворот на 120 градусов, три шага прямо, пять направо, поворот на 90. И откроются перед тобой врата ванной комнаты.       Я умылся. Вода немного взбодрила. Раздумья о том, как мне отказаться от завтрака и по-быстрому сгонять домой, чтобы переодеться и по возможности принять душ, прервало урчание в животе. Ну да, я ведь со вчерашнего утра ничего не ел, только перебивался кофе. Может быть, все-таки остаться и продолжить череду странных событий? Если это окажется каким-то розыгрышем, то тогда я хотя бы перестану чувствовать себя так, будто мир перевернулся с ног на голову и улыбается, изображая, что так и надо. Желудок новым ревом всецело поддержал идею завтрака.       И я остался. Сюрреалистичность происходящего не уменьшилась: я сидел за одним столом с врагом всей моей жизни и ел приготовленную им пищу. Интересно, он всегда такой довольный по утрам или только когда его давние неприятели вырубаются от усталости на его диване в гостиной?       Как бы то ни было, еда была просто божественная. Как человеку, который мог готовить лишь на уровне «горелая яичница» и «переваренные пельмени», мне было трудно представить, как такое можно сотворить из обычных продуктов. Вот уж никогда бы не подумал, что Женя так вкусно готовит. А, тем более, что я буду есть что-то, приготовленное им.       Женя посмотрел на меня, откашлялся и продекламировал:             Растет аппетит могучий,             Чтоб горы глотать и тучи.             Нет удержу! Буду лопать             Железо, уголь и копоть…**       Я решил вмешаться. Да, ел я с аппетитом, но это же не повод для очередного поэтического излияния. — Понятия не имею, что ты несешь, но это вкусно.       Он довольно улыбнулся и уткнулся в свою тарелку. Потом он предложил мне погладить мою одежду, но я отказался, сказав, что не брал его в жены. — И правильно! Назовешь меня женушкой — сломаю хребет! — серьезно ответил он. И ведь не шутит.       Потом аромат сваренного кофе, его мягкий вкус, сборы чертежей. Давно отойдя от традиции выбрасывать все, к чему прикасались косые линии почерка Евгения, я разбирал и фильтровал его идеи, выбирая пока самые практичные из них, но уже приглядываясь к более безумным. Женя возился где-то в другой комнате. Эта домашняя атмосфера продолжала заставлять меня чувствовать себя немного иначе. В прихожей, с тубусом с чертежами за плечами, в мятой рубашке и брюках наскоро попрощался с хозяином этого «рая». Мне хотелось уйти, как можно скорее.       Я уже спускался по лестнице и выходил на улицу, когда понял, что, несмотря на сумбурность, это утро мне понравилось. Вкусный завтрак, продуктивная работа, забота и что-то тепло-домашнее… Ворох чувств, выразить которые я не мог, катался по мыслям, сносив их своим потоком.       Нет, а чего я, собственно, ожидал? Что он живет в пещере и на обед предпочитает пауков и крыс под сливочным соусом? Что по стенам у него развешаны кости, а моется он только кровью и слезами своих жертв?       Он такой же нормальный человек, как и все, просто немного особенный, тоже, в принципе, как и все. Известно же, что в наше время быть нормальным — это странно, а быть странным — это нормально. У всех свои тараканы в головах, у всех свои маски и плащи, которые они примеряют на себя, а потом забывают снять. И это привычно. Наверное, и я ношу какую-то маску, которую и не замечаю.       Так почему же я не видел этого все это время? Я воспринимал его только как свое наказание, как злую тень, омрачающую всю мою жизнь. А это человек. Он ест, дышит, платит за квартиру, промокает под дождем, чему-то радуется, чем-то расстраивается… Как и я. Но я сам занавесил его этой ширмой, на которой крупными буквами написал «Враг», коим определением и удовольствовался, не желая замечать ничего иного, что под него не попадало.       Вот только хочу ли я увидеть, что же скрыто за этой ширмой? Но поздно спрашивать, она уже открылась мне на мгновение, и дразнящее любопытство уже требовало большего.