Глава 4. Развилка.
12 декабря 2015 г., 17:29
В доме тихо и темно.
Со второго этажа льется рассеянный отблеск света: Химавари боится спать в темноте. Хината вроде говорила, что хочет что-то сделать с этим. Но Наруто прятал взгляд в свежей газете, поспешно допивал чай и пытался не смотреть на нее.
Когда-то давно он тоже боялся темноты. Интересно, Хината знает об этом?
Конечно, нет. Наруто же Хокаге, ее герой. Герои не боятся темноты и страшных чудовищ под кроватью. Хината даже не представляет, какие демоны улыбались ему во снах — тогда, давным-давно, в далеком одиноком детстве.
А Саске знает. И не упускает повода проехаться на тему пугливых котят. Раньше не упускал.
Мысль о Саске шибает такой отдачей, что Наруто останавливается на ступеньках и спешно переводит дыхание.
Нет. Не думать. Не сейчас.
Приоткрытая дверь в комнату Химавари едва слышно скрипит на сквозняке. Дочь спит беспокойно, вздрагивает от каждого тихого звука. Ночник отбрасывает на закутанный в одеяло силуэт теплый голубоватый свет. Наруто задумчиво осматривает дверные петли, обещает себе утром же их смазать и тихо проходит в комнату.
Он присаживается у ее кроватки, смотрит на нахмуренное лицо. Она сопит и сжимает руки в крохотные кулачки, морщит лоб, крепко сжимает губы. Бегут по щекам паутинки слез. Наруто осторожно дотрагивается до влажного лба кончиками пальцев.
В ее сне бродят фиолетово-серые чудовища. Наруто не различает их лиц, но чувствует — страх и ужас, и дрожит воздух от разъяренного рева. Химавари плачет, оплетенная тенетами кошмара, не в силах вырваться из сна. Когда-то давно, оставляя на ночь включенным свет, мама сказала ей, что бояться не страшно. Что она будущая куноичи и должна преодолевать свой страх. Что чудовища не тронут; что их нет. Но вот они, реальны в снах Химавари — таятся в каждой тени, прячутся под кроватью.
Наруто сильно хмурится, сосредотачивается. Детское сознание — тонкое, почти прозрачное; легкие наслоения чакры, водовороты чувств, мечты, раскрывающиеся вширь. Дети умеют мечтать.
Ее чудовища скользят грязно-серыми толстыми тушами по темному коридору. Она бежит, но не может оторваться от них; ноги не двигаются, движения медленные и каждый рывок толкает тело вперед лишь на миллиметр, которого не достаточно, чтобы ускользнуть от чудовищ позади.
Он появляется перед ней — сияющий ярким рыжим пламенем. Ловит ее хрупкое тельце в объятия, запахивает в плащ. Улыбается вскинутому вверх зареванному лицу.
За спиной его медленно поднимаются девять огромных хвостов.
Чудовищ сметает огромной волной чакры, слышится далекий лисий рев. Химавари зажмуривается и утыкается носом в теплую куртку.
Вокруг светло и тихо, летают бабочки и сливаются в причудливых зверей облака. Белоснежный лис на далеком голубом небе скалит громадные клыки.
«Не бойся. Папа всегда будет тебя защищать».
Наруто выныривает из ее сна, бессильно облокачивается лбом о край кровати, хватает воздух ртом. Внутри разливается пустота, болит и кружится голова. Рычит в подсознании Курама, наполняя его опустевшие чакроканалы собственной жгучей силой. Ругается, колотит хвостами по стенам своей давно-уже-не-клетки и обещает, что в следующий раз не будет вытаскивать задницу Наруто из чужого подсознания. Так и бросит подыхать там от истощения. И Узумаки — вовсе не Рикудо, он — сопляк и ничтожество, и нечего ему разгуливать по чужой голове, если в своей разобраться не может.
Наруто без возражений прислушивается к разозленному причитанию лиса. До ужаса хочется пошутить про курицу-наседку, но велика вероятность, что тогда Курама убьет его на месте. И он молчит.
Все так же скрипит на сквозняке дверь, горит голубоватым светом ночник, завывает за окном ветер.
Химавари сжимает его руку тоненькими пальчиками и улыбается.
В ее снах огромная лисица дремлет на безграничном, пронизанном солнцем ромашковом поле.
***
Комната Боруто пуста. Наруто застывает на пороге, рассматривая обычный пацанячий бардак, а потом аккуратно прикрывает дверь. Он знает, где искать сына, и собирается начать прямо сейчас. Вот прямо сейчас. Он просто трусит чуток, а так уже спешит. Немного символично: всегда происходит то, чего боишься больше всего. Наруто осторожно идет по коридору к лестнице. Около самых ступенек половицы скрипят; он, не задумываясь, ступает на стену, спускается вниз. В гостиной горит приглушенный свет. Приоткрытая дверь на кухню выглядит приглашающе, но не навязывается, осторожно зовет светом и запахами свежего чая. В этом вся Хината: даже сражаясь, уничтожая врагов и вынужденно принимая командование младшими по званию, она боится навязать свое мнение. Руки сами сжимаются в кулаки, скрипит протяжно дверь — что, черт побери, с дверными петлями в этом доме?! — и Наруто заходит на кухню собственного дома впервые за три недели. Как на поле боя. Нехорошо. Хината сидит за столом, обхватывает ладонями чашку чая: стройная, красивая, невероятно неземная. Даже сейчас Наруто восхищается ее красотой. Она поднимает на него прозрачные глаза. В них непривычная решимость; Наруто видел это всего лишь несколько раз: когда она сражалась, защищая тех, кого любит. Защищая его — в том числе. Какой бой ты ведешь сейчас, наследница клана Хьюга? Наруто в полной тишине садится напротив нее. На столе стоит вторая кружка — зеленый чай, нотка мяты. Чаинки кружатся на дне, несколько вертикально застыли на поверхности воды. Сулят счастье. Лгут — счастье давно ушло из этого дома. Наруто берет чашку перебинтованной рукой, осторожно отпивает. С двумя ложками сахара — совсем как он любит. - Я благодарна тебе, Наруто-кун, — неожиданно говорит Хината. Опять это "-кун". Не избавиться от него, не искоренить. Это в воспитании, в привычках, в каждом метре пропитанного аристократизмом дома клана Хьюга. Это как напоминание — ты безродный пес рядом с породистой легавой. Он поднимает глаза, чтобы спросить, уточнить. Беззлобно посмеяться — за что ему можно быть благодарной? И осекается. Она плачет. Прозрачные слезинки скользят по бесстрастному лицу. Так шиноби оплакивают мертвецов — с равнодушным лицом и океаном боли в глазах. Наруто хочет попросить ее не плакать, не расстраиваться попусту, но не может вымолвить ни слова. Хината плачет, падают на руки хрустальные капли. Но не вздрагивают округлые плечи, не содрогается спина. Она плачет по тому, что давно потеряно, что ушло и никогда больше не вернется. И она сожалеет, но не более того. Она всегда была сильной, неожиданно понимает Наруто. Возможно, когда-то она и шла за ним, самоуверенным мальчишкой в оранжевом костюме, но сейчас она — сильнее него. У нее есть — или, наконец, появилась? — сила отпустить то, что должно уйти. Не цепляться за прошлое, не бояться будущего. Она много, много сильнее тебя, трус, Узумаки Наруто. - Я и правда любил тебя, — говорит он. Почему-то важно, чтобы она поняла, чтобы поверила. Он и правда любил ее: красивую, добрую, нежную, сильную. Мать его детей. - Я знаю, Наруто-кун, — улыбается она. Это улыбка той Хинаты, из молодости — смущенная и искренняя, с румянцем на нежных щеках. С ручейками слез из уголков прозрачных глаз. — Спасибо тебе. Она поднимается, обходит стол. Наруто следит за ее приближением, не в силах пошевелиться. В груди щемит, сожаление течет в венах вместо крови, и так сильно, так невероятно жаль, что они ошиблись когда-то. Она прикасается сухими губами к его лбу — коротко, аккуратно. Как Кушина в тот единственный раз, когда Наруто смог притронуться к ровной коже, не испещренной страшными ранами. Словно благословляя. - Я так тебе благодарна, — говорит плачущая Хината. Она нежно проводит по его щеке ладонью, словно прощаясь, и, не оборачиваясь, выходит из кухни. Щека горит после ее прикосновения. Наруто стирает его резким движением руки, а потом прижимает пальцы к коже. Словно старается удержать. Хината навсегда останется единственной и неповторимой. Просто они оба пошли не по той дороге. Неверно выбрали на развилке. И теперь неизвестно, приведет ли извилистый путь к верной цели. Но на этом извилистом пути родились еще двое тех, кто будет выбирать на перекрестках. Только уже на своих. И оно того стоило.***
На восточных полигонах ветрено. Усилиями шиноби и природы время давно выкорчевало деревья, разметало в пыль высокие валуны. Здесь, на открытой всем ветрам равнине, тренируются слушать воздух и бить на звон крыльев летящего комара, молчать в тишине, искать подсказки земли, нестись быстрее, чем верховая лошадь. Использовать разрушительные дзюцу, за применение которых в Конохе может влететь от Хокаге по голове. Или вот тренировать с учениками техники призыва. Хотя может и не их: покажите Наруто хоть одно дзюцу Учихи, которое можно тренировать в непосредственной близости от легко разрушаемых предметов. Костер заметен издалека. Саске не видит смысла скрываться в Конохе, хотя, приближаясь, Наруто чувствует, как один за другим лопаются защитные круги печатей. Учиха сидит у костра. На его лице играют смутные тени, скрывают черты, прячут выражение глаз. Он смотрит ровно, не скрываясь, и сидит расслабленно, словно Наруто просто товарищ, пару минут назад отошедший справить нужду. Боруто дрыхнет неподалеку беспробудным сном. Наруто оглядывает его, подмечает синяки, порванную одежду, стесанные костяшки и неровное, затрудненное дыхание. Он делает несколько шагов под пристальным взглядом Саске, опускается рядом с сыном на колено. Хмурится, протягивает руку. Это уже привычно: взять себе раздробленную часть чакры, восстановить чакропоток в области восьмого правого ребра, вернуть чакру с частичкой исцеляющей звериной мощи. Рыжее свечение вокруг Боруто гаснет; сын тут же начинает дышать ровнее. Спит, не просыпается. Только ворочается и бурчит что-то про старперов. - Ублюдок, ты сломал моему ребенку ребро, — бурчит Наруто и подходит к костру, усаживается напротив Саске. - Возможно, — бесстрастно хмыкает Учиха. Костер весело трещит, взлетают вверх игривые искры. В нем нет дров — Учиха напрямую питает его своей чакрой. Этот чертов самоконтроль везде, куда нос ни сунь. И нет от него покоя. Костер горит; словно пропасть, разделяющая их, обзавелась собственным вариантом огненной геенны. Тишина растет, прерываемая гулом пламени, ширится, обхватывая сознание. Наруто неожиданно, несмотря на близость огня, становится очень холодно. Саске напротив — мерзлый, чужой, незнакомый. Как тогда, в логове Орочимару, когда Наруто увидел его впервые за несколько лет, и ненароком подумалось — а этот шиноби точно тот самый Учиха Саске? Он прячет лицо в руки, гонит непрошеные воспоминания. Учиху не видно, но брошенный на Наруто взгляд чувствуется всей кожей. - Ты знал? — глухо спрашивает Наруто прежде, чем успевает подумать. Если Саске сейчас спросит, что он имеет в виду, то Наруто не сможет ответить. Что знал? Что Узумаки глуп, туп, слеп и совершает ошибки? Что пятнадцать лет назад он сделал неправильный выбор? Что большую часть своей жизни он провел не пойми как, и исправлять что-либо так неимоверно поздно, что хочется только свернуться клубочком и выть в подушку? Или что выбор был верным? Что сейчас у Наруто есть сын и дочь, а у Саске Сарада и… Сакура, да. А у того Наруто — нет никого. И только Саске бродит где-то далеко, выполняя свою миссию. И, возможно, в том мире он не спешит возвращаться. Что должен знать Учиха Саске, чтобы проклятое сердце стало болеть хоть чуточку меньше? - Знал, — отвечает Саске. Наруто убирает руки, трет перебинтованными пальцами подбородок, заглядывает Саске в лицо, испещренное отсветами костра. Учиха как всегда невозмутим, но Наруто неожиданно прекрасно видит и плотно сомкнутые губы и чуть подрагивающие ноздри. И сожаление — не свое, чужое — он чувствует тоже. Почти. - Почему ты… Почему ты не сказал? - Как ты себе это представляешь, придурок? — тяжело вздыхает Саске. — Я бы пришел к тебе и сказал, что женитьба на Хинате — ошибка? Что ты должен бросить свою мечту и ждать меня? И верить, что все будет хорошо? И ты бы не врезал мне по морде, а кинулся бы в объятия? - Кинулся бы, — глухо говорит Наруто. — Я же… - Ты идиот, — Саске неожиданно протягивает руку, словно хочет потрепать его волосы — легко, неспешно. Но между ними пламя костра, и рука опадает, оставляя только холод и боль. У Наруто перехватывает дыхание. — Ты всегда им был. - Если бы ты сказал! — почти кричит Наруто. Обида жжет грудь, затылок, которого — почти, в мечтах! — касались пальцы Саске, покалывает, сердце жмет от ощущения мнимой потери. И нет света в конце тоннеля. Даже тоннель — остался за поворотом. - Если бы ты сказал, теме, все могло бы быть по-другому! Это немного слишком — мысли о том, как это могло бы быть, вихрем проносятся в голове. И пусть. Пусть потом была бы Академия и чужие дети вокруг, и протектор на незнакомой девчушке. Пусть. Ведь было же что-то до этого. Должно было быть! Наруто давится воздухом, сжимает веки, с силой, до белых кругов давит на уголки глаз. Не рыдать — он же Хокаге. Всплывает перед глазами территория Академии. И другой он, сжимающий в руках холодный протектор. В одиночестве. - Ничего бы не было по-другому, Узумаки, — холодно бросает Саске. И вот она, пропасть между ними, вновь растет и ширится. И не докричаться друг да друга, будто они вновь на статуях Долины Завершения. — Очнись, идиот! Это же твоя мечта - дом, дети, семья. Всегда было твоей мечтой. А мне не было там места. - Ты был моей мечтой, — тихо шепчет Наруто, и, видят Боги, это так больно, что нечем дышать. — Всегда был только ты. Саске, я… - Ты ошибаешься, — неумолимо качает головой Саске. Челка закрывает его глаза, а Наруто слишком больно, чтобы он мог чувствовать его ощущения. — Ты бы винил меня. Если бы я забрал у тебя это. Сперва винил, а потом бы возненавидел. Это предположение или утверждение? Нет, Наруто бы никогда! .. - Ты идиот! — рявкает Наруто. — Ублюдок, какой же ты идиот! Какой же ты идиот, Узумаки Наруто. Какой же ты идиот. - А как же Сакура? — это похоже на соломинку в водовороте. Уцепиться и удержаться, но ее несет вместе с тобой и ты проваливаешься в бушующую бездну. — Саске, а как же она? Саске безразлично пожимает плечами. - Она захотела иллюзию. И я дал ее ей. Наруто захлебывается гневом. Это немыслимо, невероятно, невозможно — но вот оно, вырвалось изо рта Учихи Саске, как самое очевидное из разумеющегося. И как теперь жить — еще и с этим — не понятно. - То есть ты врал ей?! - Она хотела быть обманутой, — Саске вновь пожимает плечами. — Я ничего ей не обещал. И она всегда знала правду. - Всегда знала… — бессмысленно повторяет Наруто. — То есть ты… Ты… Ну ты и ублюдок, Учиха! Саске пожимает плечами — в третий раз — и прямо отвечает на взгляд. - Я все ей сказал. Сразу же. И она согласилась на это. На иллюзию счастья. Наруто хватает ртом воздух, сжимает кулаки. Так хочется: вскочить, вбить слова ему в глотку, разбить в кровавые ошметки лицо! Не может, не может такого быть, чтобы Учиха Саске был таким ублюдком! Может, подсказывает что-то внутри. И это что-то надо бы вырвать из груди, растоптать и сжечь в пламени разделяющего костра. - Тогда зачем? — цедит Наруто, едва сдерживаясь. Боль и гнев переплетаются внутри, жаркая лисья чакра печет ладони. Это ощущение похоже на забытые воспоминания о том, как рыжая сила рвала кости и мышцы, прорывала кожу, обрастая хвостами и мощью. И ничего не было важно, кроме жажды крови. — Зачем ты, ублюдок, показал мне… это? - Чтобы ты понял, Узумаки, — бесстрастно отвечает сидящий напротив самый большой подонок во всей истории мира шиноби, — что ничего не может быть. У тебя есть семья, у меня есть семья. А твой скулеж пару недель назад довел меня до мысли, что надо бы окончательно вправить тебе мозги, — он говорит жестко, холодно. И каждое слово - кол, ледяная стрела в сердце. — Так что забудь. Ничего не было и не могло быть. Но было же, было-было-было! Наруто сжимает кулаки, сцепляет лезущие клыками зубы. Держится — изо всех сил. Нельзя, нельзя, нельзя нападать на Учиху. Боруто здесь — чудом спит, а драка с Саске — разрушения, которые затронут даже Коноху. Нельзя, нельзя, нельзя! И пусть больно, пусть нечем дышать и сердце едва бьется, пусть хочется стереть это бесстрастное выражение с его лица, пусть хочется подтверждения, чего-нибудь, хоть чего-нибудь, чтобы знать — они не чужие друг другу! Пусть. Ведь нет — ничего. Ни малейшего отсвета в пронизывающем тьму холоде. - Поэтому я бы тебе посоветовал, — завершает мысль Учиха, — идти к своей жене. И наслаждаться ее обществом. А в мою жизнь — не лезь. Не твое это дело. Вот так вот. Не его дело. И все равно ублюдку, что его жизнь — главнейшее дело в никчемном, жалком существовании Узумаки Наруто, Седьмой Тени Огня. В наступившей тишине треск костра кажется далекими взрывами, которые рушат опоры возведенных мостов. Наруто молча поднимается на ноги и уходит, не оборачиваясь. Сумев смолчать. И не видит, как смотрящий ему вслед Учиха утыкается лицом в колени. Пальцы вплетаются в темные волосы, тянут сильно, до боли и побелевших костяшек. Словно внутри у Саске тоже ревет стужей ледяная бездна.
