Опушка - и развилка двух дорог

      - Ты знал, — говорит Наруто. Голос чужой, незнакомый, скользят по краю интонаций глухие рычащие нотки. Голос страшный, тихий, надломленный. Не такой должен быть голос у Нанадайме Хокаге, вечно неунывающей Седьмой Тени Огня.       Саске молчит. Смотрит мимо, насквозь, словно перед ним застывшая статуя или малозначащий элемент городского ландшафта. Словно можно обойти, отступить, оставить за спиной и забыть. Не вспоминать больше никогда.       - Ты знал, — повторяет Наруто. И на этот раз он не спрашивает. И теперь горечь плещется в горле вместе со злобой и яростью. И хочется разбить невозмутимое лицо — за предательство, за трусость, за молчание. За собственную слепоту. Но Наруто до дрожи, до крови по стиснутым пальцам необходимо знать — как давно?       - Разумеется, я знал, — надменно и холодно тянет Учиха. У него ледяные глаза и на лице застыла каменная стылая маска.       - И когда ты узнал? — главное, держаться. Главное — не сорваться, не броситься вперед, не требовать и не ждать от Саске — ничего. Саске прищуривается, почти кривится, словно готовится сказать какую-нибудь гадость. — Отвечай, ублюдок! Как давно?!       Не сорваться. Не сорваться. Не надо. Не стоит.       Пусть больно, пусть горько, пусть темнеет перед глазами окружающий мир и только лицо Учихи выделяется пятном — невозмутимое, безэмоциональное, безразличное.       Куда умчались те времена, когда Наруто умел смотреть сквозь маски?       - Как впервые научился открывать окна в другие измерения, — Саске пожимает плечами. Простой жест. Легкий. Что он означает? «Само собой разумеется»?       - Когда?! — рычит Наруто.       - Около десяти лет назад. Может, чуть больше.       Само собой разумеется. Само собой…       Наруто не знает, как так получается. Но ярость застилает глаза и так больно, и обидно, и сил больше нет: совсем, никаких. Мгновение, доля секунды и он уже впечатывает кулак в лицо застывшему Учихе.       - Трус!       Саске мог бы уклониться, но не уклоняется. Он отлетает назад, падает на спину, но Наруто уже рядом, и кровь кипит в венах, мешается с огненной чакрой и прорывается рыжим пламенем вокруг. Наруто снова бьет, не думая, не размышляя, но Саске уже исчез, а на месте, где он лежал, остается дымящаяся воронка.       Наруто оглядывается, сердце стучит как бешеное, и это никак не связано с азартом боя. Ничего нет, кроме горечи и сожаления, кроме боли и отчаяния — все пропало, все пошло коту под хвост, вся жизнь, потому что однажды… всего лишь раз… один чертов раз!       Они неверно выбрали путь.       Свист катаны отчетливый, будто она режет воду и оставляет рябой след. Наруто рывком уходит с линии удара, принимает лезвие на жалобно лязгнувший кунай.       - Идиот! — глухо рявкает Саске, и на мгновение Наруто почти заходится восторгом.       Потому что на лице у Учихи кровоподтек, разбитая губа и неприкрытое, живое бешенство.       - Тупой придурок! — припечатывает Саске, а радужка красная, кровавая, и скользят томое в неспешном смертельном танце. — Ты всегда был слепым, недалеким болваном!       Руки дрожат, прогибаясь под напором. Саске всегда был неимоверно силен, и даже одна рука не облегчает задачу противникам ни на грамм. Наруто сжимает зубы, покрепче стискивая кунай. Движение в сторону и катана Саске распорет ему грудь. Вряд ли он успеет увернуться от удара быстрейшего мечника Альянса.       - Ты должен был сказать мне, чертов ублюдок! — кричит Наруто.       Это дежавю, воспоминания прошлого: он уже кричал так когда-то, с головы статуи Хаширамы в долине, где все должно было завершиться.       Где забрезжилось начало чего-то более важного. Но они растоптали, уничтожили этот шанс. Пустили по ветру серым грязным пеплом.       - Но ты струсил! — кричит Наруто, без страха заглядывая в кровавую радужку. — Ты струсил! Ты побоялся! Я всегда был идиотом, но ты-то, ты должен был сделать хоть что-то! Но тебе всегда было плевать! Ты всегда был чертовым! Эгоистичным! Ублюдком!       Он выплевывает последний крик вместе с частью души и собственной раздирающей болью. Катана соскальзывает с куная, Наруто изворачивается в неимоверном прыжке, уходя из-под удара, посылает в сторону мелькнувшей тени ревущий разенган-сюрикен и тут же задыхается от удара в живот.       Он отскакивает, пригибается к земле. Саске напротив копирует его позу. Наруто смотрит на него — в него — всего мгновение, долю секунды. И нет в глазах Учихи ничего, кроме глухой пустоты возведенных стен.       И в следующий же миг темнеет перед глазами от дикого напряжения, а сердце барабанным эхом стучит в ушах.

***

      Коноха рядом. Очень-очень близко, неимоверно и немыслимо — не для их силы, способной горы стирать с лица земли. Курама молчит, не откликается, спрятался в подсознании, прикрыл хвостами длинную морду и делает вид, что спит.       Наруто с лихвой хватает его чакры, он давно уже разучился разделять свою и чужую. Но Коноха так близко, что даже мысль о том, что можно использовать режим Мудреца вызывает лишь испуганную дрожь.       Саске быстрый. Даже без сусанно, даже не используя риннеган. Он тоже бережет Деревню.       Наруто отражает атаки, атакует сам, но кажется, что в этой битве не будет победителей. Это вообще не битва — это отчаянная попытка достучаться, докричаться, суметь пробиться сквозь выстроенные стены.       Только с обеих ли сторон?       Услышь же меня. Услышь.       Жжет руку и болит разодранная спина. И свистит чидори смертоносным птичьим щебетом.       И ветер свистит в ушах.       А перед глазами только сосредоточенное лицо Учихи.       Ну услышь же меня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Послушай.       Кровь толчками течет из едва заживающих ран.       Курама молчит, а чакра клубится и ревет, сплетаясь в клубки разенганов.       И Саске отбивается от теневых клонов. И каждый раз, когда катана рассекает очередного, его лицо искажается гримасой.       Я здесь. Послушай. Я же здесь.       Болит грудь, принявшая на себя очередной удар. И больше всего болит в груди.       А впечатывая кулак в скулу не успевшего увернуться Учихи, Наруто слышит, как трещат пястные кости.       Услышь меня!       Воздуха не хватает, и каждый вздох, будто жидкий огонь, льющийся в горло.       Печет глаза. И влага, капающая на губы, вовсе не кровь.       - Ты сдался! Побоялся просто прийти и взять то, что… Что всегда принадлежало тебе, даттебае! Ты струсил!       - Я и без того причинил тебе слишком много боли, ты, тупой кретин!       Пожалуйста. Я ведь так люблю тебя. Пожалуйста. Услышь. Меня.       Разенган режет ладонь нитями чакры.       Чидори свистит отсветами в ночном небе.       И восточный полигон превращается в дымящуюся воронку.       Растворяясь в слепящем свете, Наруто слышит — чувствует, — как с гулким треском лопаются возведенные внутри стены. И как ошметки ментальных барьеров — клеток, убежищ, — осыпаются искристыми осколками страха.       И больше нет между ними ни щитов, ни преград.

***

      Словно воспоминание во вспышке света. Свое, чужое?       Комната темная, лишь отсвет солнечного света прорывается через плотно сомкнутые занавески.       Сгорбленная фигура ютится у подножья кровати. В ладони старая рамка с потертой фотографией.       Ты спас меня.       Ты всегда был таким невыносимым придурком.       И ты любишь ее. Наконец, счастлив.       Будь счастлив с ней, уссуратонкачи.       Главное, будь.       И рука так сильно сжимает рамку, что ползут по стеклу змеистые трещины.

***

      Обиженный ветер, прилетающий поиграть на восточные полигоны с рослой травой, обиженно гудит, перекатывая пыль и ошметки земли. Наруто с трудом открывает глаза. Звездное небо подмигивает созвездиями и тут же пускается в свистопляску. К горлу подкатывает тошнота. Наруто сглатывает пару раз, пытается пошевелиться и тут же стонет от накатившей боли.       - Черт возьми, — глухо ругается он, от греха подальше зажмуривая веки.       - Очнулся?       Голос хриплый, почти незнакомый. В голосе тревога, запрятанная глубоко на дно интонаций, в голосе нежность и боль, и отчаяние, и тихая грусть, и тепло, так много тепла, что только оно одно растапливает ледяную корку на сердце.       Наруто боится повернуть голову, борется с острым чувством дежавю. Так уже было когда-то, они лежали вот так вот, и голос тоже был полон тепла и грусти, и это чувствовалось, слышалось. И Саске был весь, как на ладони, со своей болью, с ненавистью, с яростью и непримиримым характером, и с годами выточенной ледяной маской, через которую Наруто смотрел так легко, будто она была хрустальной.       Так уже было: единение и общность, дыхание одно на двоих, и не надо смотреть, чтобы видеть.       Он захлебывается, тонет в чужом сознании: встревоженном, все еще злом, неимоверно грустном, сосредоточенном и четком, как ограненная драгоценность. Саске горит ровным пламенем, совсем не похожим на яркий огонь лиса, так не похожим на хаос в голове Узумаки. Саске рядом и он… он…       Наруто рывком поворачивает голову, распахивая глаза.       Саске смотрит в ответ.       Это лицо ты называл бесстрастной маской, идиот Узумаки Наруто?       Эти усталые морщинки у глаз, жесткую складку у разбитых губ, тревогу на глубине антрацитово-черной радужки?       - Мы снова истекаем кровью и умрем к рассвету? — с трудом слизывая кровь с губ, шепчет Наруто.       Не важно, что говорить. Слова не важны. Они никогда не были важны — шелуха, обертка, скрывающая то, что не дано увидеть простым людям. Бессмысленный набор бессмысленных звуков, абсолютно не существенный, совершенно не важный, когда…       - Ты может и умрешь, слабак, а я собираюсь еще пожить, — надменно и сухо хмыкает Саске. На щеке трескается корочка запекшейся крови.       Ты в порядке, уссуратонкачи?       - Кто еще из нас слабак, Саске-теме! Я победил, даттебае! — тут же возмущенно ворчит Наруто, морщась от боли в ребрах. — И если надо будет, еще раз выбью из тебя все дерьмо!       Ты слышишь меня. Даттебае, ты меня слышишь!       - Хм. Твоя самоуверенность не знает границ, идиот.       Ты снова это сделал. Болван.       - Я между прочим твой Хокаге! Ты не можешь так со мной разговаривать!       Саске, я… Я так… Ч-черт.       - Не припомню, чтобы я присягал на верность какому-то сомнительному Хокаге, который даже в документах сам разобраться не может.       Заткнись, идиот. Просто заткнись.       - Что-о-о?! Я идеальный Хокаге, даттебае! Ай, блин, что ж так больно-то! ..       Только не закрывайся, слышишь! Не смей прятаться от меня! Я все равно найду тебя, я тебя вытащу! Я никогда не остановлюсь, даттебае!       - Не шевелись, придурок! Я наверняка сломал тебе несколько ребер.       Зачем ты делаешь это? Почему всегда делаешь это — для меня?       Пропитанная горечью тишина прерывается только свистом обиженного ветра.       Наруто сглатывает, продолжая смотреть на Саске.       Потому что ты мой друг — легкий, простой ответ. Ты как брат мне — тоже знакомо и легко.       Ты мне дороже всех, ты тот, с кем — плечом к плечу и до самого конца. Ты тот, кто поймет, кто усмехнется и обзовет идиотом, кто не станет лебезить и пресмыкаться, ты — равный, единственный, неповторимый. Ты — часть жизни столь фундаментальная, что не избавиться и не забыть. Ты — цель. Ты — смысл. Ты — суть.       - Ты же понимаешь, что я слышу тебя, уссуратонкачи? — хрипло спрашивает Саске. И его глаза с бездной без дна манят и затягивают в самую глубину, в пропасть безлунной ночи.       Ты пропал, Узумаки Наруто.       Нет тебя.       Наруто поворачивает голову, смотрит в звездное небо. Оно единственное может потягаться с глазами Учихи, но небу этого не понять. Ему все равно — безразличному и беспощадному, шири и выси нет дела до простых смертных. В Саске тоже есть эта глубина. И Саске тоже…       Неожиданно подкатывает одиночество, огромное и всеобъемлющее. Наруто нет места там, в этой высоте.       - Ты знаешь, придурок, — хрипло говорит Саске. Наруто почти не чувствует его — сейчас. Он слишком устал, слишком сильно фонит чужой болью, слишком сильна своя. Все слишком. — Когда ты ржешь как конь и орешь, что погода чересчур хороша, чтобы работать, — он неожиданно закашливается, с трудом сплевывает кровь и хрипло, почти беззвучно произносит: — У тебя глаза совсем выцветают… как зимнее небо над Конохой.       Надо съязвить. Надо что-то сказать. Надо посмеяться и спросить, когда это Учиха заделался романтиком. Надо.       Но Саске, кажется, теряет сознание.       Мысли разбредаются от потери крови. «Зачем ты делаешь это», да, Саске? Зачем, раз за разом, день за днем, год за годом — всегда — Узумаки Наруто бежит за тобой, протянув руку?       - Потому что я люблю тебя, теме.       Жаль, Саске этого не слышит.       Жаль, что снова сказать не хватит духу.

***

      Заживающие раны, как и всегда, неимоверно чешутся и болят глухо и пульсирующе, будто вознамерились напоследок причинить как можно больше неприятностей. Наруто морщится, подавляя проклятия, втягивает в себя пыльный воздух. В горле тут же свербит, он закашливается, с трудом переворачивается на бок, выплевывает кровь — кажется, что вместе с кусочками легких, — и скрючивается на развороченной земле.       - И что ж я сразу-то не сдох? — бормочет он, открывая слезящиеся глаза. Саске лежит на спине — бледный, со впалыми щеками и кровоподтеками на скулах. И рваные раны затягиваются на глазах, опутанные рыжей чакрой. Наруто смотрит на его четкий профиль, а в голове застыла гулкая пустота без мыслей и чувств.       И только по краям сознания ворочается терпкая горечь.       «Надо было дать сдохнуть вам обоим!»       «Посмотрите, кто проснулся! — в тон откликается Наруто, прикрывая глаза. Лучше не смотреть. — Какого черта ты молчал все это время?»       «Я не собираюсь вмешиваться в ваши жалкие делишки, Наруто! — рычит Курама. В подсознании от лисьей злости бушуют волны, плещется покрывающая пол вода. — Хватит того, что я и так сделал!»       «Что ты сделал? ..» — недоуменно бормочет Наруто.       И неожиданно задыхается. Понимание обрушивается водопадом: он никогда не пьянел раньше. До того вечера, когда жизнь покатилась под откос, когда он наговорил много всякой пьяной чуши. Всего половина бутылки саке — смешно, ведь Курама всегда вытягивал алкоголь из его крови и не давал мутиться сознанию…       И чакра вихрилась, покорная воле, но лис не отвечал, заперевшись в своей давно уже не клетке.       И когда глаза Саске злобно сверкали напротив и боль прошивала насквозь, раны не затягивались, хотя еще со времен Кагуи, даже сквозная дыра в животе кажется смешной царапиной.       Зато сейчас: зудит и ноет кожа, и Саске рядом окутан лисьей чакрой — хотя вот уж чего не водится за Девятихвостым, так это любви к ближнему. Рядом с Наруто может умирать товарищ, а Курама даже не почешется до тех пор, пока Узумаки не попросит его — спасти и вытащить, помочь.       Да и тогда он будет ворчать и ругаться.       Но вот так вот. Добровольно. Лечить раны не только Джинчурики, но и Учихе?       Немыслимо.       «Что это значит, даттебае?» — почти растерянно, почти беззлобно тянет Наруто.       «То и значит, — ворчит лис. — Идиоты.»       И прячется в самой глубине своей клетки, так далеко, что не услышать и не почувствовать.       Наруто растерянно хлопает глазами, пытаясь стрясти с лиса ответ. Но Курама игнорирует его с истинно царским величием, а голова начинает невыносимо трещать, и Наруто бросает безнадежные попытки переупрямить хвостатого засранца.       Он вздыхает, переворачивается на спину, с трудом вытягивается рядом с бессознательным Саске, смотрит в светлеющее небо.       И думает о том, что на этот раз хотя бы их руки остались при них.

***

      - Очнись, идиот.       К плечу прикасаются знакомые пальцы. Наруто вновь открывает глаза, моргает от яркого света. Сознание четкое, кристально ясное, ничего не болит и даже не зудит. Только ноют и тянут восстановленные мышцы, но это приятная, нужная боль.       Саске сидит рядом, сбоку от его головы. Облокачивается локтем о колено и смотрит открыто и не прячась. Наруто чуть поворачивает голову, чтобы лучше его видеть. Улыбается пересохшими губами. Ловит тень ответной улыбки во взгляде.       Ветер играется на развороченном полигоне, путается в черных волосах, остужает пылающие щеки. И солнце сияет в синей вышине.       Саске смотрит прямо на него.       У него уставший вид: потрепанный плащ рваной тряпкой свисает с плеч, обессиленно опущены плечи. Едва заметно подрагивают пальцы, застыла у рта жесткая складка и в глазах холодная пустота. Он рассматривает лицо Наруто с таким видом, будто очень долгое время пытался избежать какого-то момента, и теперь, когда момент настал — подлетел, словно огромный водяной вал, — остается только покорно замереть и дать неизбежности смести себя с ног.       Как перед стихией — беззащитный, беспомощный. Чувствующий неотвратимость, знающий, что ничем хорошим это не завершится, что все равно случится несчастье, но уже понимающий, что бежать некуда. Смирившийся с этим и покорно ждущий, когда все снова покатится под откос.       Наруто сцепляет зубы и сжимает кулаки.       Не делай так, Саске. Не одному тебе страшно.       Наруто чувствует его — всего, до каждого ровного удара сердца, до вздоха, до тихой горечи. До эхом отзывающегося в душе страха: сказать лишнее слово, испортить, оттолкнуть, потерять ту тончайшую, вновь созданную нить.       Прав был Наруто — тогда, в пьяном бреду, — это сражение. И победить можно, только сражаясь вместе.       И пусть потом все станет очень сложно, пусть дико страшно начинать разговор, пусть кажется, что все будет разрушено неосторожным словом, пусть когда-нибудь они наверняка умудрятся напортачить и все испортить. Пусть.       Это же они. Они всегда чувствовали боль друг друга. И Узумаки Наруто никогда не сдастся, потому что это его путь, и он намерен пройти его до конца. Даже если Учиху придется волоком тащить за собой.       А пока — пронизанным солнцем утром, на развороченном полигоне — они молчат.