Опушка - и развилка двух дорог

      Ставшие почти родными восточные полигоны пронизаны солнцем.       Наруто оглядывает развороченную землю. Избегать смотреть на Учиху получается почти само собой. Саске подбирает оружие, бродит от одного выкорчеванного валуна к другому. В его движениях почти нет скованности, хотя Наруто чувствует и болящие мышцы и ноющую поясницу. И боль в висках будто своя, а не чужая.       Что дальше? Что им делать дальше?       Тишина прерывается щебетом расстроенных птиц. Они перелетают от одного уничтоженного гнезда к другому и громко оплакивают потерю. Еще десятки загубленных жизней, которым просто не повезло оказаться на пути. Еще одна боль — маленькое птичье горе.       Почему горе всегда следует по пятам? ..       И какое вообще Наруто дело до каких-то там птиц?!       Саске лязгает оружием, засовывает его в сумку. На сверкающей глади лезвий засохшая рыжая кровь. Словно ржавчина.       Он останавливается напротив, молча протягивает связку кунаев. Наруто не смотрит в чужие глаза, кое-как распихивает оружие по местам. Надо бы почистить его, и вообще…       При чем тут оружие?!       Наруто почти злится на себя, дерзко вскидывает голову. Он не трус!       У Саске застыла горечь в жесткой складке у тонких губ. Наруто не может оторвать взгляд.       Что дальше?       Учиха молчит, и Наруто молчит тоже. И только беда скорбящих птиц звонкими трелями разносится в воздухе.       Наруто почти открывает рот, почти собирается что-то сказать — наверняка ту самую очередную глупость, которая все разрушит. Он и сам не знает, что вырвется изо рта. Саске напрягается почти ощутимо, каменеют плечи, но за мгновение до того, как звук срывается с губ, ощущение чужого присутствия ножом режет по венам.       Наруто машинально оборачивается на запад, в сторону Конохи. Оттуда стремительно приближается всплеск чакры — тихий, почти незаметный. Знакомый.       - Боруто? .. — бормочет Наруто, недоуменно хмурясь и машинально оглядываясь на Саске. Учиха не отрывает взгляда от горизонта, а когда тень сына появляется в поле зрения, хмурится едва заметно.       Он подлетает почти вплотную. Опирается руками о колени, судорожно дышит. Наруто хочет подойти и помочь распрямиться, но Боруто отскакивает от него, как от прокаженного. Вскидывает пылающие яростью голубые глаза.       Знает.       Наруто с силой сжимает кулаки. Боруто набирает в грудь побольше воздуха. У него зареванное, злое лицо, искусанные губы и лихорадочно трясущиеся руки.       - Как ты посмел! .. — задыхаясь, кричит он прямо в лицо отцу. — Как ты посмел?! Ты бросил нас! Я ненавижу тебя! Ненавижу!!!       Он бросается вперед. Наруто машинально уворачивается от одного удара, блокирует второй. Сын морщит дрожащие губы, текут слезы по искаженному горем и злостью лицу. Боруто отскакивает, отталкивает, смотрит безумным взглядом, словно на предателя. Словно на убийцу.       - Ненавижу, — тихо шепчет он.       Рывком разворачивается и бросается прочь.       Ошеломленный Наруто смотрит ему вслед. В душе что-то лопается, рушится, опадает сверкающими осколками в растущую бездну. И только боль, и только горе следуют по пятам.       - Боруто, — выдыхает он. А потом кричит в исчезающую вдалеке спину: — Боруто! Стой!       И кидается следом.       Сердце колотится так сильно, что Наруто не уверен. Но, вроде, Саске тенью следует за ним.

***

      Скандал ужасный.       Боруто орет, швыряется вещами и плачет, не прекращая. Химавари забилась в угол, прижалась к матери и тоже плачет. Хината гладит ее по подрагивающим плечам и поглядывает в сторону сына обеспокоенным собранным взглядом.       Наруто безумно благодарен ей сейчас за отсутствие слез. За то, что Хьюга Хината ведет себя как шиноби на поле боя: собранно, уверенно, выверенно. Стискивает зубы, успокаивает дочь, подчиняется своему капитану и не лезет в отвратительную ссору.       Наруто пытается объяснить. Контролирует себя, выслушивая обвинения. Заслуженные, разумеется. Он даже не спорит, только стискивает зубы и принимает на грудь удары маленьких кулаков. Почти не больно.       В свои двенадцать лет Наруто уже пробивал одним ударом стальной лист в руку толщиной или еще нет?..       Боруто кричит и не слушает оправданий. Хината пытается вмешаться, но Наруто осекает ее одним взглядом. И Боруто бесится еще больше, орет обидные, совершенно правдивые слова. Швыряет вещи, пытается достать оружие.       Наруто уворачивается от кунаев легко, почти играючи. Хмурится, но все еще сохраняет спокойствие: мнимое, видимое. Внутри все дрожит и колотится, и боль плещется до краев. И дом тоже содрогается от каждого крика.       Боруто кричит. А Наруто уже даже не оправдывается. К чему оправдания, если сын бесконечно прав? Наруто дерьмовый отец, самый дерьмовый отец на свете, и нет ему оправданий.       Боруто кричит. Велит убираться. И Химавари плачет, вздрагивают хрупкие плечи. А в глазах у Хинаты ледяные озера стылой грусти.       И содрогаясь под ударами, отступая в сторону выхода, глядя в бесконечно злые, заплаканные, отчаянные глаза, Наруто думает только о том, что разрушил еще и их жизни.       И шансов на прощение нет.       Он никогда себя не простит.

***

      Дверь захлопывается с оглушительным треском. Жалобно звенят окна.       Наруто оглядывается на дом, вдыхает ледяной воздух. Близится вечер.       Уже так поздно.       Он трет перебинтованной рукой лоб, с силой нажимает на уголки глаз, сглатывает. И, не оборачиваясь, идет прочь по каменной дорожке.       Вечерняя Коноха тиха. Наруто прикрывает ворота. Щелчок замка звучит громовым эхом.       Саске стоит в отдалении. Прижимается спиной к стене, упирается в нее затылком, смотрит прямо на замершего Наруто.       Он достаточно далеко, чтобы из окон не был виден силуэт. И достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.       Они смотрят друг другу в глаза.       Повисшая между ними тишина мертвая и ледяная, словно зимняя стужа.       - Я расстался с Хинатой, — говорит Наруто, чтобы что-то сказать. Саске морщится, кривится, сжимает тонкие губы, словно в презрении. Отрывается от стены и идет прочь. Наруто ошеломленно моргает, а потом задыхается от мгновенно взвившейся в горле ярости.       Как Учиха может!.. Так!..       - Ублюдок! — рявкает Наруто и догоняет его одним прыжком.       Рука с силой сжимает чужое плечо, Наруто дергает изо всех сил, рывком разворачивает опять — опять! — сбегающего Учиху.       - Трус! — вновь рявкает он. Так больно, и обидно, и ярость плещется в горле, лезут когти и щерятся клыки. — Ты опять!.. Я не пущу!       - Я трус? — неожиданно тихо переспрашивает Учиха. Он прячет глаза, но от негромкого голоса неожиданно хочется отшатнуться. В горле мгновенно пересыхает, Наруто сглатывает и хмурится, сжимая руку крепче. — Я? То есть, это я виноват?       Наруто открывает рот, но его неожиданно — так быстро, так неимоверно быстро! — хватают за грудки и швыряют спиной в стену. И вот теперь глаза Саске перед самым лицом: взбешенные, яростные, черные-черные. Воздух мгновенно вылетает из легких, Наруто захлебывается, скребет когтями по жесткой ткани плаща.       Стена за спиной ползет трещинами, а на пыльную землю падают капли крови.       - Я трус?! — рявкает Учиха. Бешенство в его глазах яростное, неприкрытое, пахнет опасностью и отчаянием. Наруто дергается, но его вновь впечатывают в стену. С такой силой, что темнеет перед глазами.       Дыхание Саске щекочет щеку. Локоть Учихи давит на грудь, рука сильно, до боли, сжимает перебинтованное запястье.       - Я трус? — голос уже почти спокойный, почти тихий. Страшный, опасный, тяжелый. Дрожью прокатывается по нервам. — Значит я трус. А ты, идиот, у нас ни при чем, да?       Наруто задыхается. Но не пытается вырваться. Нет сил и воздуха нет, а глаза напротив прожигают насквозь.       - Значит это не ты, идиот, бегал за мной чертову тучу лет? — голос набирает обороты, припечатывает яростью. Жгучей, опаляющей. — Значит это не ты потом бросил меня, убежал к своей Хинате?! Сиял и радовался, и позвал меня на свою чертову свадьбу?! Не ты?! Улыбался мне, сволочь, ты мне улыбался! И рассказывал про свою семью, про своих детей, так, будто все, что было — все, что было между нами!.. Идиот! Тупой, недалекий! Я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, слышишь! Десять чертовых лет, десять лет! А теперь ты сообщаешь мне, что бросил свою жену! Бросил — вот так легко и просто, словно эти десять чертовых лет — ничто!       Саске кричит и все сильнее и сильнее вжимает собой в стену. Наруто задыхается, вглядываясь в черную радужку — только она одна на весь мир. И нет ничего больше, и дыхание Учихи щекочет губы — прерывистое, неровное.       И боль. Так много боли.       Саске неожиданно выдыхает и отчаянно подается вперед. Так близко, так быстро.       В поцелуе нет ни нежности, ни страсти. Железо и соль, терпкая кровь на искусанных губах, и зубы сталкиваются с зубами. У Саске жесткие тонкие губы, обветренные, совсем не мягкие. Он кусается и так сильно сжимает пальцами запястье, что жалобно трещат кости.       Боль нужна, боль необходима.       Общая, разделенная, одна на двоих. Хоть что-то у них одно на двоих.       Наруто сильнее вцепляется Саске в плечо, притягивая еще ближе, как можно ближе — когти вонзаются в кожу с чавкающим звуком, остро пахнет кровью, а собственное плечо пронзает ответная боль.       Одна на двоих. Одна на… одна…       Наруто задыхается, рычит в поцелуй. Это даже не поцелуй — отчаянное стремление, невозможное желание притереться, врасти друг в друга, чтобы не разделяла даже кожа…       И кровь смешивается на губах.       Тоже одна на двоих.       - Ублюдок! — со всхлипом рычит Наруто в чужие губы. Пальцы сжимаются сильнее, когти вонзаются в плоть — давно он так не выходил из себя. И своя ключица трещит и молит о пощаде, но Наруто сжимает руку сильнее, сильнее, и кажется, что разожми он пальцы — Саске исчезнет, растворится в туманной дымке. — Ненавижу тебя, ублюдок!       - Болван, — выдыхает Саске в ответ и сильнее прижимает его к стене — так сильно, что вышибает дух и дыхание погибает в изгибах тонких губ. Наруто отчаянно отвечает, ловит ртом общий воздух, вбирает в себя чужое дыхание. А глаза Саске так близко, что можно утонуть, захлебнуться. Пропасть и исчезнуть в стремительно меняющей цвет радужке.       Воздуха не хватает, но оторваться от Саске — выше всяких сил. Невозможно, невероятно и немыслимо, Наруто пьет чужое дыхание, кусает губы, глотает терпкую тягучую кровь. И глаза печет так сильно, и сердце готово выскочить из груди. И так неимоверно страшно. Так страшно, Боги.       - Не уходи, — горячечно шепчет Наруто.       Это бред, безумие, помешательство. А лоб у Саске горячий и сам он весь будто пылает, будто горит: все сжимает руку до сломанных костей, до разорванных сухожилий и вжимает собой в стену так, что прогибается каменная кладка. Будто боится, будто охраняет, будто навис и рычит раненым зверем: мое. Не тронь. Словно кто-то может забрать. Словно Наруто способен оторваться. Словно…       - Не уходи, пожалуйста, не уходи.       - Не смей больше! — почти рычит Саске.       За вечной маской бешенство, и злость и огненный темперамент, который не скрыть за чертовым ненавистным самоконтролем. Какой самоконтроль?.. Какой вообще… может быть… самоконтроль…       - Если ты еще раз!.. Я убью тебя, слышишь?! Я лучше сам тебя убью! — шипит Саске.       Томое в его глазах медленно скользят. Смертельный, убивающий танец. Наруто не боится.       Неимоверно болит запястье, ноет стесанная об стену спина, воет раненым зверем ключица — абсолютно целая, болят искусанные губы — с каждым движением, каждым новым укусом перед глазами вспыхивают белоснежные круги. И не понять, не разобраться, где чья боль, у кого поломано запястье, у кого кровь течет по груди, пропитывая одежду… Чье сердце колотится так громко, что заглушает сорванное дыхание и хриплые стоны.       Сердцебиение одно. Не слышно второго стаккато, нет расхождения в ритме, не слышно — не слышно! — вторящих ударов. А это значит… Значит, что…       Боль пульсирует, окружает — жаркая, горячая, обжигающая — она кругом, она — внутри. И нет от нее спасения, не убежать, не спрятаться. Только разделить на двоих, и тогда неподъемное станет всего лишь невозможным, а с невозможным они ли не умеют справляться…       В мареве пульсирующей боли страх отступает, растворяется в очередной вспышке. Наруто отрывается всего лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, вдохнуть огненной дымкой витающий воздух. Но грудь так сильно прижата к груди, а стена до мяса обдирает спину, и не вобрать в себя кислород, не вдохнуть…       Саске вновь прижимается губами к его губам: уже иначе, уже мягче, без укусов и ран, слизывает кровь и целует разодранную кожу… И право слово, так ли уж нужен воздух? ..       А рука все еще сжимает покалеченное запястье. И когти впиваются в ключицу. И боль невозможна — снаружи, внутри — океан сожаления, бездонная пропасть ошибок.       Канат через бездну — единственный возможный путь. Без страховки, без возможности повернуть назад. Один неверный шаг — и они оба рухнут вниз, в нескончаемый полет. Всего одна ошибка, и их пути больше никогда не пересекутся.       Это невозможно.       Но кто еще умеет справляться с невозможным, если не они? ..

***

      В комнате темно и тихо.       Пахнет затхлостью.       И рамка с фотографией стоит на краю прикроватной тумбочки. По стеклу тянется змеевидная трещина, будто кто-то слишком сильно сжимал его пальцами.       - И с чего это ты так решил, теме? — возмущенно и хрипло тянет Наруто, падая на спину, позволяя стянуть с себя потрепанную кофту.       Смущения нет. Выгорело, исчезло. Растворилось в стуке сердец, где один тон не отличить от другого.       - А что, уссуратонкачи, — едва заметно усмехается Саске, нависая сверху, — ты знаешь, что делать?       Возмущенное ворчание тонет в поцелуе.       - Только на этот раз, даттебае!.. — раны заживают, а воздух в комнате стремительно густеет, дышит жаром и тягучим безумием.       - Ну-ну, добе, — челка щекочет полосатую щеку, а взгляд глаза в глаза долгий и открытый. И губы задевают губы, а между ними — ни мостов, ни преград. — Мечтай.       Тишина прерывается хриплым дыханием, едва слышными стонами, монотонным шепотом.       Боли нет. Разве в этом мире существует боль? ..       И лунный свет прорывается сквозь изорванные занавески.       Рамка с фотографией падает на пол. Разбившееся окончательно стекло разлетается сверкающими осколками.       Но это уже не имеет значения.

***

      - Я поговорю с ним. Хочешь? — шепот скользит по щеке. Лоб трется о лоб, а глаза напротив закрываются. Наруто целует тонкие веки.       - Я сам, — качает он головой. Движение отзывается болью в искусанной шее. — В конце концов, он мой сын.       - Ты ни черта не смыслишь в детях, уссуратонкачи, — усмешка тихая, не обидная. Прижавшиеся к уголку рта губы заглушают ворчание.       - На себя посмотри, даттебае! — ладонь скользит по шрамам на спине, перебирается на уже зажившее плечо — и дальше, по страшным следам обрубка руки. Горчит на губах. — Прости.       - Почему прощения просишь ты? — проскальзывающий отголосок отчаянной злости затихает в переплетении пальцев.       - Потому что ты — гордый ублюдок, — собственное раздробленное запястье уже не болит. Наруто выгибает шею, когда Саске скользит кончиком носа по дрогнувшему кадыку. Шепчет, почти задыхаясь: — Не умеешь извиняться.       - Мне не за что, — усмешка, почти ухмылка. И ложь — осязаемая всей кожей, всем существом, наполненная мольбой о прощении.       - Невыносимая скотина. Ненавижу тебя, — пальцы сжимаются сильнее, грудь прижимается к груди, губы соленые и влажные. Чьи это слезы?       - Тупой идиот. Я тебя тоже.       И рассветный луч отражается в рассыпанных по полу осколках.