Параллель

      - Стань моей, - горячо прошептал Гилберт ей на ухо, и она стала.       Элен не могла сопротивляться и, словно марионетка, двигающаяся по желанию кукловода, танцевала в мужских руках. В плену эмоций забылся и кодекс леди, и все правила светского общества, и все страхи, что некогда были преградой для истинных желаний. Сейчас совершенно ничего не останавливало, разве что изредка в голове проносилось эхо сомнения, будто второе "я" твердило: "Ты ему не нужна, ему нужна не ты", - но это все мелочи. Пара закрыла глаза на то, что находится в месте, где у каждой стены по несколько ушей, а у дверей и окон – глаз. Штаб Пандоры сам по себе опасное место: если у кого-то здесь есть секрет, то эта тайна не только его, но и всех служителей организации. Элен не боялась попасться: хоть дверь в комнату и была отперта, ей было все равно. Девушка знала, что единственные, кого именно ей стоит опасаться, на ее стороне. Ни Брейк, ни Шерон не скажут и слова, хотя, наверняка, узнают о происходящем в числе первых. Кроме всего, даже ее господин промолчит, ни слова, ни взгляда в ее сторону ни сделает.       Гилберт не касался губами губ девушки, будто стыдился своих последних слов и последующих событий. Его дыхания было достаточно, чтобы заставить ее трепетать и сжиматься в возбужденной агонии, поэтому он чувствовал себя извергом. Останавливаться не было сил. Его руки касались её везде, куда только добирались: красные щеки, мягкие, не очерченные скулы, тонкая лебединая шея, изящные плечи, вырез декольте. К платью он не прикасался, не желая превращать все в идеальную сцену изнасилования. Гилберт хотел, чтобы Элен разделась сама, сгорая от стыда и избытка похоти, чтобы нервно сжималась от переполняющего возбуждения, чтобы сама подавалась к нему. Он хотел видеть ее такой, какой не видел ее никто, хотел владеть ею так, что после всего не сможет смотреть ей в глаза и будет мямлить извинения. Сейчас он был не собой и понимал это. Отвратительное чувство, когда видишь в себе своего извращенного братца, таки недаром они родственники. Хотя, парень не был с ней груб настолько, насколько мог бы быть Винсент, если бы у него появилась такая возможность. И все же его сильные руки заставляли Элен чувствовать, что она никогда не исчезнет. Она чувствовала, что утопает в наслаждении все глубже и глубже.       Но в один момент все прервалось. Она собралась с мыслями и, положив свои руки поверх рук парня, с неохотой убрала их от себя: одну с талии, вторую со щеки. Элен, готовая сойти с ума от чувств, встала с дивана, на котором до сих пор была зажата, и сделала неуверенный шаг назад. Шустрым, почти незаметным взглядом она пробежалась по телу парня и с удивлением заметила, что его рубашка уже почти полностью расстегнута. Ее трясло от осознания, что она предыдущие минуты совершенно не замечала своих действий, и страшным было то, что она, серьезно, не помнила, как двигались ее руки. Казалось, Гилберт проник настолько глубоко в ее сердце, настолько удобно устроился в ее душе, что она, не понимая ничего, исполняла его скрытые желания. Все происходило на подсознательном уровне.       Сегодня, после присутствия этих двоих на незначительном собрании, уже после их жизнерадостного разговора, искреннего смеха, совместных подначек Шляпнику, у этих двоих будто одновременно что-то лопнуло, и с того момента они стали игрушками в руках друг друга. Элен хотела, чтобы он сказал желанные слова, и он сказал. Гилберт хотел, чтобы она сходила с ума, и она сходила. Сначала, когда все было на стадии страха и кодекса приличия, Найтрей желал, чтобы повелевали им, он безрезультатно требовал присутствия души Оза в этой девчонке, что завлекла его то ли внешностью, то ли своими демонически яркими, сапфировыми глазами. А сейчас…       Элен хотела это прекратить, когда встала и отошла. Хотела извиниться и, сдержав слезы, убежать, но когда закончила рассматривать парня и поняла, что теперь провинилась еще больше, решила следовать до конца вопреки всем законам и новым страхам. Она завела руки за спину, одним легким движением развязала бант корсета, ослабив его, – теперь тяжелое платье кое-как держалось на груди и талии; расстегнула заклепки на талии – и оно безжизненно упало на пол. Однако, отсутствие такой важной детали на теле девушки, как платье, ничуть ее не испортило. У Элен было столько изысканности в фигуре, что захватывало дух. Впрочем, ни она сама, ни Гилберт, борющийся с противоречивыми ощущениями осознания ошибки и желания, не сказали бы об идеальности тела. Привлекали именно те места, при виде которых у мужчин должно начинать болеть. Найтрей шумно выдохнул и думал подняться, но, говоря о боли физической и сладкой, не смог; лишь прикрыл глаза и чертыхнулся, да так, что девушка продрогла. Сразу после, как только нечто железное ударилось об пол, Элен окончательно осознала, что до идеальной наготы ее отделяют только чулки и нижняя часть белья, и ее лицо мгновенно залилось багровым цветом. В щеки хлынула разгорячённая стыдом кровь, поджилки начали трястись от неправильности действа, мышцы беспорядочно напрягались, а больше всего смущало то, что она, некогда готовая пойти на все ради этого человека, готовая отдаться ему без всяких прелюдий, сейчас боялась парня и хотела скрыться с его такого доброго и теплого взгляда. Да, взгляд, действительно, был добрым, хотя с первого впечатления на данный момент и не скажешь. Его глаза были налиты кровью, казались кровожадными, но не выражали ничего, кроме душевной пустоты и желания быть заполненным. Но была и доброта с сомнением, разглядеть которую далось бы не каждому встречному. Здесь нужен талант, нужен опыт.       Девушка оголилась окончательно, скованно вытащила из волос заколку. Чулки остались лежать поверх снятого платья, белье упало рядом. В низу живота что-то бешено колотилось, неимоверно сильно тянуло. Когда тишина стала противным шумом, а внутренний голос разошелся не на шутку, блондинка цыкнула и сжала руку в кулак, а после этого, почувствовав на себе взгляд, осторожно посмотрела в глаза Гилберта. Шум исчез, голос замолк – тишина снова стала воистину прекрасна, а блеск золотых глаз парня, в который девушка даже не поверила, казался божественным. Его очи светились так живо, что Элен была готова расплакаться то ли от счастья, то ли от…       - Я отвратителен, да?       От чего же? От того, что он говорит это в такой момент, когда перед ним стоит обнаженная девушка и чуть ли не сгорает от стыда? Или просто от того, что он говорит так о себе? Для Элен это было неприемлемым, ведь единственный, кто тут отвратительный, это она.       Накатила злость. Блондинке, действительно, было неприятно слышать, как подобное говорит о себе дорогой ей человек. Он, хоть и руководствуясь какими-то своими мотивами, пытаясь удовлетворить свое сознание, смотрел сквозь ее душу, только на оболочку, но неосознанно заполнял ее жизнь. Впрочем, и жизнерадостная и свободолюбивая Элен требовала от парня только его близкого расположения к себе, потому что именно так, слыша обращения к себе, видя любые эмоции, она чувствовала себя человеком. А с того момента, как Гилберт начал зарываться и высвобождать накопившееся на девушке, она начала ощущать, что ее существование не прекратится еще какое-то время. Его прикосновения были словно падающей звездой энергии для внутреннего, душевного аккумулятора.       "Взаимовыгодный эгоизм" – так это можно назвать, если добавить немного деловитости, но, признаться, Элен за эту деловитость сейчас была готова убить. Серьезно, она все понимает, знает о его чувствах и даже подразумевает, почему с губ Гилберта слетело это предложение, "стань моей", однако она была уверена, что даже эти "случайно" слетевшие слова были обдуманны. Сейчас же она понимала, что это была минутная слабость. Правда… была одна загвоздка: отступать она не собиралась. Элен любит свободу и терпеть не может, когда ее ограничивают: чувства ли это, состояние ли собеседника или его просьба. Это иногда останавливает, дает время все переобдумать, но еще ни разу в ее жизни не было случая, когда она отказывалась от собственного решения. А это значит только одно: либо все, либо ничего.       - Да, ты отвратителен, – закрыв глаза и обняв обеими руками грудь, спрятав ее, произнесла она с еле заметной улыбкой на устах, – но ровно настолько же прекрасен. Так что будь добр, Гилберт Найтрей, перестань строить лицо потерянного ребенка и верни мне мою свободу.       Ворон опешил от одной лишь интонации, но и слова вставить не успел. Вот, его Господин был таким же. Он тоже был остер на язык, тоже любил свободу, делал то, что ему вздумается. Никогда не отступал. Шел напролом, всегда выбирался из мелких проблем, делая из своего подчиненного козла отпущения. Сейчас Гилберт почувствовал себя под каблуком. Не под женским, под господским.       Он хотел, чтобы им владели – и теперь им владели ночь напролет, периодически передавая инициативу в его руки. Этой ночью все было слишком запутанно, чтобы разбираться кто и какие приоритеты и намерения имел. Это не было важно, только лишь наслаждение. Жар, пылкость эмоций, и плевать, что у стен есть уши, а у дверей – глаза. Разве двум сошедшим с ума от горя своего одиночества есть дело до общественного мнения? Гилберт будет выслушивать упреки только Оза Безариуса, а Элен только от своего прекрасного, самого черствого, но и заботливого, хитрого красноволосого господина.       Тогда в сознание покинутых душой будто ворвался демон, метался то к одному, то к другой.       Они оба умоляли заполнить их самих и их сердца. Это было вынужденной необходимостью.