Параллель

      В полумраке скрипнула дверь, и в обширный холл поместья ворвался ослепительно яркий луч лунного света. Он моментально пронзил темное пространство по прямой линии, потом изогнулся, когда достиг препятствия в виде лестницы, дальше преломился, блеснул и очертил мужское лицо. Покой, потаенность, нагнетание – они не разрушились, не пропали, не испарились, отдавшись нежности лунных бликов, ведь это не был "луч света в темном царстве". Это была просто одинокая луна, чей свет только добавлял страха, печали и изысканности мистерии.       Дверь хлопнула – свет исчез. Человек, сидевший на третьей ступеньке справа, шикнул, и по помещению, словно шипение змеи, прошлось пугающее эхо. Он гонял по бокалу красное, как его волосы, вино. И как было жаль, что в темноте цвета не различимы… Хотя, наверняка, красный цвет смотрелся бы до отвращения к Бездне пугающе на черном.       Шаг, за ним другой… старающаяся идти тихо, на носочках, Элен все равно цокала каблуками. Она была потрепана, не так утончена, как обычно, но спокойна. Ее дыхание было ровное, и ничто не предвещало упадка. Даже ее мысли, такие тихие, умиротворенные. Элен была удовлетворена во всех смыслах, воспоминание о прошедшем экстазе вызывало эйфорию, а она в свою очередь проникала во все клеточки ее тела. Девушку трясло. Трясло так, что на губах появлялась томная улыбка блаженства. Эта ночь сделала ее без четверти человеком. Однако заслуга другой половины ее человечности уже принадлежит иному. Ее господину, так вальяжно рассевшему на ступеньках. Его силуэт она признала уже в первую секунду, как только лунный свет отразился от бокала и больно ударил розоватым лучом прямо в глаза. Кроме него в доме никто не пьет это вино. Вино здесь вообще никто не пьет, именно здесь. Выйдешь наружу – и гуляй душа! - а тут ты страждущий великого рода.       Элен боготворила своего хозяина: его способности, его род. Руфус Барма был всем для нее, святым и грешным. Она была ему благодарна, ведь он… он создал ее. Он дал ей человеческое тело, дал темперамент, дал возможность говорить. Он дал ей полюбить, позволил провести ночь в плену Ворона. В одном лишь оставался вопрос: теперь, после всего, скажет ли он что-нибудь? Идя на поводу своих желаний, отдаваясь человеку, она была уверена, что нет, ничего. "Барма выше того, чтобы комментировать действия подчиненной, своего создания," – так она думала, однако сейчас… она только что поняла, что он наблюдал все ее восхищенные улыбки и блаженные дрожи, и после этого стало как-то страшно.       Бокал разбился. Смачно, громко, вдребезги. Элен встала вкопанная и закрыла глаза, совершенно точно лишив себя возможности видеть.       - Если он узнает "что ты", мне придется его убить. Или тебя. Тут уже дело ненужности.       Казалось бы, воздух словами не наполнишь, но сейчас девушка отчетливо чувствовала, как в ее горле начинает першить, словно его заполняет дым. Чувствовала, как тяжелеет сердце, как трясутся поджилки. Слышать такое от всегда снисходительного к ней человека было удивительно, но, как не странно, оправданно. Она чувствовала холод по телу, но теперь совсем не боялась, будто принимая сказанное. Девушка понимала, что, в принципе, ей и существовать-то в этом мире нельзя, не говоря уже о том, чтобы об этом кто-то знал. Конечно, Пандора велика, и есть те, кому известен сокровенный секрет, но… Элен тряхнула головой, строго осмотрела себя, горько улыбнулась и сказала тихое "Прости". Обращаясь к господину на "ты", она как бы играла с огнем, уже слыша щелчок его пальцем и чувствуя, как она, его иллюзия, исчезает во мраке ночи.       Барма встал, преднамеренно наступив на багровые осколки, прохрустев ими так, чтобы у самого пошли мурашки, прошел вперед, оставив на светлом ковре след от испачканной вином подошвы, подошел к светловолосой. От нее веяло холодом. Ничего человеческого. В его глазах она была просто несуразным существом, которое подчиняется его воле, как и любая…       - … Иллюзия, - произнес он вслух и двумя пальцами приподнял голову стоявшей перед ним девушки. – Ты моя и только моя иллюзия, слышишь? Ты служишь мне.       Правильно, ничего кроме этого он в ней не видел. Помнится, когда он создавал ее, у него были планы: он многого хотел достичь, многое выявить с ее помощью. Она была своей среди чужих для него и чужой среди своих для Пандоры.       Она ведь, и правда, иллюзия. Созданная из ничего, выкованная с помощью бездны, она была инструментом в руках гения с фетишом на знания. Хотя, как не странно, изначально Элен так не считала. Доброе, человеческое отношение хозяина к ней сделало ее такой, какая она есть: услужливой и "понимающей". Хотел ли Барма внушить ей что-то женственное? Хотел ли заставить ее поверить в то, что у нее есть личность? Ответов на эти вопросы нет ни у нее самой, ни у него, потому что он делал это инстинктивно. Воспитанный в приличном обществе, он был человеком, который неосознанно мог делать то, что не нужно, а потом удивляться, какими несуразными были его поступки. А раз так, хотел ли он вообще этой ее человечности? Хотели ли ее такую, какая она есть сейчас? Все это сложно для понимая; не тот уровень, который способны понять обычные люди. Но есть то, в чем ее красноволосый господин был уверен на все двести пятьдесят процентов: он не давал ей любовь, по крайней мере, в том смысле, в каком увидела она. Он вообще не давал ей характера и свободы мысли как таковой.       - Yes, my lord, - одними губами, зло, но покладисто произнесла Элен.       Однако Руфус, как бы не пытался пожадничать, слишком много этой воли дал созданному существу. Он не смог предугадать, что она взойдет на пьедестал любящего человека. А сейчас он не понимал, как это произошло, ведь не давал ей способности чувствовать сладость, горечь душевную.       Интересно, как она сейчас выглядела? Элен была хамелеоном, зеркалом мечтаний человеческой души – как угодно, именно такой ее создал Руфус. Создал так, чтобы в независимости от эпохи видеть всегда любимую и цветущую Шерил. Элен становилась тем, кого хочет видеть собеседник. Но сейчас, когда ее лицо скрыто в тени, а Барма совершенно не сосредоточен… кто же она сейчас? Женская копия Оза Безариуса? Воплощение Шерил или, может быть, взрослая хозяйка Брейка, бывшего рыцаря Кевина Регнарда, которую он по своей глупости потерял и с тех пор тешит себя надеждой видеть ее во снах? Но она – это она. И от того, что с ней общаются только из-за ее полноценно фантастической внешности, было отвратительно, было нестерпимо больно. Спорить можно долго, но сама Элен может уверенно сказать, что никто ее не видел. Ее совершенно никто не знает, ее за нее не считает.

      Тебе больно? Ты плачешь? Отчего же? От того, что ты – это не ты? А зачем от этого плакать? Ведь нет никакой гарантии, что у тебя все это было бы, если бы ты была собой. Разве не в этом прелесть многослойности? Ничего ты не понимаешь… совершенно испорченный ребенок, воспитанный еще более испорченным хозяином. Кстати, о хозяине. Уверена ли ты, что еще нужна ему? Все, что он планировал сделать с твоей помощью, он сделал. Все, что хотел получить, получил. Как думаешь, близок тот момент, когда он щелкнет пальцами, и ты исчезнешь? А ведь уверяю тебя... больно совсем не будет! Ни душевно, ни физически! Даже испугаться не успеешь! Больно не будет даже тем, кто тебя знал…       Однако о чем это я? Тебя ведь все равно никто не знает. Все только наслышаны о некой "Элен" с вечно меняющимся лицом.       Ты отвратительна.

      Но даже у таких есть личное пространство. В доме Бармы у Элен была и собственная комната, обставленная по всем правилам женской гигиены, и слуга, который, правда, время от времени брал выходной по состоянию своего здоровья, и так называемая нянечка, которая помогала девушке одеваться. Просто иллюзия, а могла делать все, что душе угодно. Ее статус, которым ее одарили при появлении, давал ей привилегии руководить людьми. Вот же парадокс: она, свободолюбивая собственность своего хозяина, может руководить людьми, что автоматически делает этих людей слугами ее господина. И ладно бы это были просто люди из дома Бармы, но у Элен ведь и другие связи есть. Она знакома с теми, кого Руфус знает только по слухам или вообще не знает. Это будто всемирная паутина, которая будет растягиваться, и растягиваться, пока Элен будет знакомиться с новыми людьми. А пауком-хозяином, конечно же, оказывается именно Барма. Ощущение, будто это его ловушка, план по захвату мирового господства. Не глупо ли?       Элен упала на кровать лицом в пуховое одеяло. Она думала о том, что только что услышала, что только что сказала. В горле комом собрался немой крик, вся эта ситуация вроде и не страшила, но было не по себе. С одной стороны, что такого случится, если она исчезнет? Ведь исчезнет не только тело, оставив вольную душу в Бездне обращаться в Цепь. Исчезнет и разум, и воспоминания. Испарятся, сотрутся из мировой истории. Даже переродиться им будет не суждено, ведь все это искусственное. Когда это произойдет, Гилберт Найтрей, так безумно любимый девушкой, узнает правду и поймет, что ничего и никого он не потерял. Брейк и Шерон, возможно, обменяются усталыми вздохами и дружно пожмут плечами, сказав пару слов о том, каким гением был Барма, создавая такую иллюзию. Рейм, наверняка, облегченно улыбнется, ведь у него от девушки только проблемы. А остальных, в частности Пандору, можно и не упоминать. Да, у нее есть "друзья", люди, с которыми она часто и близко общается, но эта связь не так проста, чтобы скорбеть по утраченному. Да они ведь и правды-то не узнают о личности их бывшей знакомой, им сообщат, что она умерла. Или даже вообще ничего не скажут. Да никто и не спросит. Но с другой стороны… она же исчезнет… Все накопленные знания, сладкие и горькие, веселые и грустные воспоминания пропадут в пустоте. Не где-то там, где можно будет их найти и при надобности собрать воедино, нет… в пустоте, что страшнее даже Бездны. Если Руфус серьезно настроился совершить "убийство" и совершить его совсем скоро, то… как же?! Элен еще не успела залечить раненную душу Гилберта, она ведь может!

      Да неужели?

      Она, так похожая на его господина; она, говорящая ему из раза в раз, что все будет хорошо. Только вот "хорошо" не будет, а если и будет, то совсем не скоро.       А что, если все будет "хорошо" только тогда, когда Элен исчезнет? Ведь Гилберт тоскует по своему господину, но вместо того, чтобы забыться и стараться жить нормально, ему приходится видеть женское отражение заблудшей в Бездне души. Может, Элен только мешает, а Найтрей просто не может ей сказать об этом? Потому что… любит? Любит? А так ли это на самом деле? Ведь Элен просто копия его господина, которого он так яростно желает видеть. Так из-за любви ли это? Вся прошедшая ночь страсти, постельной агонии, экстаза и эйфории…

      Ты что, поверила? Ты думаешь, что он способен в л ю б и т ь с я в того, кто так похож на человека, которому он должен служить? Любой уважающий себя слуга самолично бы лишил себя жизни, если бы понял, что испытывает к своему господину что-то большое, чем верность. Слуга возносит своего господина и не имеет никакого права любить его и быть любимым им. Даже ты должна понимать, что не можешь влюбиться в того, кто создал тебя, просто потому, что тебе так хочется. Ты же чувствуешь эту неимоверную власть в его руках, чувствуешь дрожь в коленках, когда он презренно смотрит на тебя, если ты делаешь что-то не так? Чувствуешь себя недостойной находиться рядом с ним? Так подумай, каково Ворону, если он видит в Тебе Оза Безариуса? Лучше оставь его и не делай ему еще больнее, чем сделала этой ночью. Ты ведь могла не только причинить ему боль, но… и унизить его.

      Сердце стукнуло и тут же провалилось вниз. Элен уже не лежала, она сидела, подогнув под себя коленки, и пустым взглядом смотрела на ту самую одинокую луну. Ее глаза блестели от слез, на щеках влажные дорожки, пересохшие, чуть приоткрытые губы прерывисто дрожали, грудь томно вздымалась, так же медленно, как и у умирающего человека, когда он почти не дышит. Руки цепко держали декольте на груди и, казалось бы, дергали в разные стороны, стремясь к чертям порвать не только платье, но и грудную клетку; на пышной юбке, лежавшей вокруг Элен были видны аккуратные и прозрачные, словно бриллианты, капли слез. Было так стыдно, так больно, и сердце колотилось сейчас лишь для того, чтобы возненавидеть себя. Если все так и было, то… сколько же страданий она уже успела принести человеку?       Иллюзии в мире живой материи не нужны. Они все портят, они сбивают с толку, они разрушают сущее.       - А если так… - прошептала на не своим голосом и на мгновение закрыла глаза.       Напрягла руки, разорвала топ платья, вытащила все заколки из волос, разбросала их по комнате. Открыла глаза, наливающиеся синим пламенем, сверкающие холодным и уверенным огнем, встала на кровати. Окончательно порвала платье, изорвала его, изуродовала, сняла с себя его тряпичные остатки, словно лепестки роз побросала вокруг, скрывая под ними и без того не заметные украшение для волос. Повторяя одними губами "Недостойна, я недостойна", она продолжала снимать с себя все, что оставалось на ней: корсет, белье, неприметные для чужого глаза женские детали. Она оголялась и плакала, при этом не просто бросая вещи вокруг, но и делая их непригодными для показа в свет. Она портила себя, которую знают окружающие, и открывала себя истинную. Слезы не переставали течь, ненависть к себе росла; еще не остывшее тело содрогалось от неаккуратных движений, ноги сводило. Она падала на колени и снова вставала, продолжала изничтожать все на себе. Иступленная ярость била ключом, а вымещать ее, кроме как на себе, было негде. Портить апартаменты было гораздо более дорогим удовольствием, чем уродовать все собственное, все ненастоящее.