Whore

      В последние несколько дней Джерард слишком много времени провёл в барах и ночных клубах, от чего его тело ломило. Он не мог даже перевернуться на другой бок без стона боли, который слетал с его искусанных и кровоточащих губ. Парень чертовски хотел пить, но сил подняться у него действительно не было. Он был слишком слаб, ладно?       Живот Джерарда крутило от голода, а мозгу не хватало кислорода: комната не проветривалась несколько дней, что было недопустимо в старой квартире.       Голова парня была пуста. Казалось, в ней не осталось ни одной мысли, кроме той, что ему нужно прийти в себя.       Медленно перевернувшись на бок, он попытался встать, до посинения кусая нижнюю губу. Приняв сидячее положение, он резко поднялся и его голова закружилась, однако это было многим лучше, чем сидеть. Неуклюже дойдя до ванной комнаты, Джерард взглянул на себя в зеркало и в ту же секунду поспешно отвернулся: он не мог смотреть на своё тело.       По впалым щекам потекли горячие слёзы, и вскоре Джерарда била мелкая дрожь, а он сам сидел на грязном полу, обняв ноги и, казалось, забыв о боли в своём теле и заднице.       Каждый раз, когда действие наркотика заканчивалось, Джерард становился другим: огонёк в глазах исчезал, руки начинали безжалостно дрожать, и ему казалось, что он сходит с ума, потому что мысли, от которых он загибался, кричал и плакал, наполняли его голову, будто разъярённый рой ос; он вспоминал, кто он, и как он пытался забыться, и ему было чертовски тяжело бороться с этими чувствами и мыслями, поэтому он вновь и вновь тянулся к шкафчику в ванной, в котором находил своё единственное утешение — прозрачный мешочек, наполненный белым порошком или измельчённой травкой, или небольшая коробочка с круглыми синими и белыми таблетками и капсулами.       Достав одну из них и поднявшись на ноги, Джерард наконец залез в душ и включил воду.       — Чёрт, — выругался он, когда его тело обдало ледяной водой — он опять просрочил оплату.       Это был не первый раз, когда он оставался без горячей воды или, к примеру, света или отопления зимой. Джерарду не привыкать, потому что большую часть жизни он проводил в другом мире, в котором нет ни забот, ни печали.       Тяжело вздохнув, Джерард положил таблетку в рот и, набрав воду в ладошку, запил её; затем взял мочалку и капнул на неё небольшое количество геля, судя по этикетке на бутылочке, с запахом алоэ и клубники.       Это был один из его любимых гелей для душа. Второй, к сожалению парня, закончился. От него осталась лишь небольшая бутылочка из чёрного пластика с яркой наклейкой состава и названия.       Намылив мочалку, Джерард приложил её к телу и начал аккуратно водить по коже. Каждое движение отзывалось болью в его теле, а каждый мыльный пузырёк, попадающий на открытые царапины от ногтей, раздражал кожу и щипал, от чего с губ парня слетали стоны боли.       Всё его тело горело огнём, а кожа будто плавилась от мыла, пока по его впалым щекам текли горячие слёзы, так сильно контрастировавшие с ледяной водой из-под душа.       Парня била дрожь. Он начал откровенно рыдать и кричать во всю глотку, от чего порванные этой ночью губы начали кровоточить и саднить.       Боль распространялась по телу, не щадя ни одной его клетки.       Когда воспоминания о ночи начали всплывать в памяти парня, а действие таблетки ещё не началось, Джерард начал со всей силой тереть кожу мочалкой из дешёвого магазина, располагавшегося на первом этаже дома, в котором жил парень. Мочалка была такой же дешёвой, как и он, и причиняла достаточно ощутимую боль, когда руки Уэя сильнее сжимали её и начинали чуть ли не сдирать с её помощью нежную кожу.       Он видел себя в зеркало.       Он видел многочисленные полосы от ногтей на своём впалом животе и боках.       Он видел множество засосов и следов от зубов, которые приобрели багровый оттенок, а некоторые вообще стали иссиня-малиновыми синяками.       Он видел свои губы, порванные в уголках от слишком усердной работы.       И, наконец, он видел несколько букв, выведенных на его худой шее, которые складывались в такое «родное» для него слово, позволяющее напомнить о том, кем он действительно являлся.       Именно это слово заставило парня начать сбивать свои костяшки о потресканный кафель ванной, стоя под ледяной водой.       Он бил всё сильнее, с каждым разом оставляя на жёлто-белой плитке кровь, которая смешивалась с каплями воды и стекала вниз, постепенно теряя яркость.       От быстрых движений температура тела повысилась, и теперь Джерард ощущал контраст между своим разгорячённым телом и холодными струями воды, которые, как ему казалось, обжигали его кожу. И ему хотелось, чтобы это было действительно так, чтобы следы прошлых ночей сошли с его тела вместе с кожей и больше не напоминали ему ни о чём. Он бы хотел забыть.       Боль от ударов становилась всё невыносимее, дыхание сбилось, уступая место громким и нечастым всхлипам, которые наполнили ванную комнату с грязной плиткой и плохим освещением. Будто ванная — как и вся квартира, — чёртова пещера, находясь в которой, Уэй не чувствовал к себе ничего, кроме жалости. Выходя же за её пределы, он чувствовал себя намного лучше. И дело было не в наркотиках (как раз таки в них, но Джерард убеждал себя в обратном). Просто тот мир, в котором он жил (в пределах нескольких комнат), и тот мир, в который он попадал, выходя за пределы старого дома, кардинально отличались. Два совершенно разных мира — два совершенно разных человека. Быть в мире громкой музыки и приглушённого света ему нравилось намного больше. И неважно, что время от времени в этом мире ему вставляли по самые яйца. Ему это даже нравилось.       И он лгал.       Вновь лгал.       Джерард убедил себя в том, что ему нравилось.       Наркотики убедили Джерарда в том, что ему нравится. Конечно же, сам Джерард считал, что это было совершено не так, но каждый раз, просыпаясь на следующее утро с сухостью в горле и солёным вкусом во рту, с содранной кожей на запястьях из-за наручников и с ноющей задницей из-за огромного дилдо, какой-то частью себя он понимал, что ненавидел оба мира, обе стороны своей личности.       И сейчас, сидя в ванной, согнув ноги и обхватив их руками, он ненавидел себя, но остановиться сам уже не мог. Ему нужна была помощь, но разве есть служба помощи для таких, как он?

***

      Джерард проснулся только под вечер, когда лучи уходящего солнце уже скрывались за горизонтом. Он сбросил с себя одеяло, ощущая, что так до конца и не согрелся после душа; стянул с себя свитер и тёплые носки, нашёл чёрные джинсы, ткань которых отливала так, будто они сделаны из кожи, и достал из шкафа серую водолазку с треугольным вырезом, что так подчёркивал его изящную шею и острые ключицы. Взглянув на себя в зеркало, Джерард причесал волосы и, найдя тональник, нанёс его толстым слоем на свою шею.       Обычно, когда на нём оставляли такое количество меток, он проводил ночи дома, ожидая когда они сойдут, и не из-за того, что Джерард считал это унизительным (наоборот, он находил в этом некую эстетику и считал своими трофеями, конечно же, когда был обдолбан), а потому что знал, что клиентам не особо нравилось видеть подобное. Если ты продаёшь своё тело, ты должен делать это правильно, а твой внешний вид должен оставаться безупречным (естественно, до, а после всем уже плевать, как ты выглядишь и что вытекает из твоего рта и задницы). И в этом невозможно было упрекнуть парня, потому что он преподносил себя не как какую-то шлюху с трассы, а как элитную куртизанку, что доводила до звёздочек в глазах и стояка при одном лишь томном шептании своих желаний на ушко.       Когда Джерард добрался до бара, улицы уже погрузились в темноту. Толкнув массивную дверь и зайдя в помещение, в котором играл джаз, парень сел за барную стойку, заказав себе кофе. Посмотрев по сторонам, Джерард не увидел Джорджа, с которым встречался здесь по вечерам воскресенья. Видимо, жена опять устроила скандал, потому что мужчина никогда не позволял себе опаздывать.       — Благодарю, — пролепетал Уэй бармену, улыбнувшись, а затем достал из заднего кармана таблетку, но в этот раз от головы — обычный аспирин — потому Джордж никогда не позволял себе лишнего, и Уэю не нужно было забываться с ним.       Телефон в кармане джинс завибрировал, и на экране появилось сообщение от мужчины: «Сегодня не получится».       Довольно хорошее настроение парня в миг улетучилось, улыбка исчезла с лица, и он, опустив голову в ладони, тяжело вздохнул. Ему действительно нравилось воскресенье из-за Джорджа. Пусть это был быстрый перепих в сортире или на задних сидениях его машины, во время которого Уэй не получал особого наслаждения, это было всё же намного лучше того, что с ним делали некоторые клиенты. Извращенцы ему редко попадались, и он предпочитал сбегать от них, если, конечно, они не предлагали ему приличную сумму.       Допив кофе, Джерард направился в туалет, желая принять дозу, чтобы расслабиться и хоть как-то поднять себе настроение. Однако, как только он зашёл в помещение, воздух которого был пропитан концентрированным освежителем воздуха, его хрупкое тело прижали к стене, толкнув. Парень сильно ударился головой об стену, и в его глазах на миг потемнело. Он ощущал тело, которое прижималось к его, и запах пота, смешанный с ароматом кофе.       — Я так ждал, когда ты останешься один и наконец станешь моим, — прошептали на ухо Джерарду, и он почувствовал запах мятной жвачки.       Чувства обострились, и парень не слышал ничего, кроме бешеного стука своего сердца. Он отчаянно бил ладонями бармена, пытаясь вырваться, но у него мало что получалось, потому что его костяшки были сбиты и причиняли особую боль. Уэй молился, чтобы сейчас кто-нибудь, решив отлить, спас его, однако в помещении был лишь он и бармен, что затаскивал его в кабинку. Освободив руку, Джерард впился ногтями в щеку парня, сдирая кожу, и тот вновь с силой толкнул его. Упав на пол, Джерард почувствовал такое отчаяние и ярость, что готов был убить этого ублюдка. Однако он понимал, что у него просто не хватит сил даже подняться на ноги, не то чтобы убить.       Впервые за долгое время шлюхе так не хотелось быть оттраханной. Но, кажется, в этой ситуации его желание никто не учитывал.