никогда

— Чего ты хочешь этим добиться, Чимин? Злобный шепот в темноте коридора. Руки Чимина крепко сжимают, а его самого припечатывают к стене. — Я… мне… — Мне надоели твои выходки, Пак Чимин! Еще раз я увижу тебя с… Горячее дыхание обжигает ухо, и Чимин давится воздухом, так и не расслышав, с кем его не должны видеть. — Хён, но я же… — Ты меня понял? — голос громче и взгляд глаза в глаза. Чимин сглатывает и осторожно кивает. Его руки медленно отпускают, все так же не нарушая зрительного контакта, а потом Пак наблюдает за сгорбившимся силуэтом хёна, который развязной походкой направляется в свою комнату. И бормочет себе под нос что-то явно нецензурное. Чимин откидывается на стену и смотрит в потолок, тяжело вздыхая. Что это только что было, черт подери? Такое чувство, что он что-то упускает, чего-то не понимает. С чего бы хёну так злиться? Но еще больше Чимин не понимает того, от чего он возбудился. Чертовски сильно возбудился. А это плохо, ой-ёй, как плохо. Юнги ходит хмурый и до сих пор корит себя за свой порыв. Ничего не объясняя, просто схватить своего тонсэна и требовать от него «ни-на-кого-не-смотри-кроме-меня». Ну, это если грубо проанализировать его порыв. Просто Юнги дико вело в последнее время. Глядя на Чимина с Чонгуком становилось совсем худо, и сначала он свою такую реакцию охарактеризовал, как: «Ну, мы что, совсем группа педиков что ли, чтобы до такого фансервиса опускаться?». А потом хотелось просто Чонгуку руки пообламывать. И Чимину тоже. Или так же попробовать подойти и обнять. Нет, ну, а что, Чонгуку можно, а Юнги нет, что ли? Но каждый раз одергивал себя, оправдываясь все тем же: «Мы че совсем педики, что ли. Еще бы засосал его, ага». И варварски игнорировал шумные удары сердца только от одной этой мысли.