Протеже

Записано в декабре, 2016

      К вечеру того же дня, когда во внутреннем дворе прыгали мячи и бряцали велосипедные колёса, в моей голове осели одни лишь психосоциальные дезадаптации, скрытые акцентуации характера и социометрические тесты. Референтная значимость — здесь, лонгитюдные наблюдения — там, венчает их метилфенидат — доза в двадцать миллиграммов: Круар с особой скрупулёзностью описывал, как наткнулся на круглую, желтоватую таблетку в кармане Юнесовых брюк. За этим последовал визит к родителям. Те утверждали, что и знать не знали ни о чём — в том числе и о том, что без рецепта таблетки не купить.       Я мысленно перекладывал фрагменты мозаики и так, и эдак и сверял, что думает на этот счёт интернет (о метилфенидате было сказано, что его применяют в лечении синдрома дефицита внимания и гиперактивности у детей). Порой нечаянно, как если бы пальцы с небрежно остриженными ногтями раздвигали плотный текст, между строк контуром виднелся подросток. Он отказывался посещать кружки, регулярно швырялся предметами в сверстников и переворачивал парты в разгар урока, сквернословил, устраивал драки и даже сбегал. Шквал непокорности перемежался внезапными периодами жалостливой плаксивости. Однажды Круар нашёл Юнеса запертым в кабинке уборной и плачущим над едва ли не раскрошенной шариковой ручкой. Он, невнятно лепеча, соединял два пластмассовых фрагмента, и они сходились по разлому в серебристую букву «F». По-видимому, позже Круар вернулся к этой записи и накорябал на полях: «ручка брата». Тем не менее, подобных происшествий не случалось — или же Круар их не упоминал — после того, как запретил Юнесу принимать метилфенидат.       К середине четвёртого класса досье Элиана Юнеса и вовсе обеднело на выходки, Круар всё чаще хвалил ученика, мелкие округлые буковки утратили академическую бесстрастность. Чертополох зацвёл.       Заклевав носом, я вспомнил про план занятий, но сил никаких не осталось.       Сен-Дени уже погружалась в сумерки, когда я, придавленный бременем разобщённых фактов, шёл домой. Как бы я ни вращал калейдоскоп воображения — лицо ребёнка пряталось за зарослями крепкого колючего сорняка.       Знакомство с подопечным было назначено на следующий день. О времени и месте Лафонтен не сообщила, и я мог лишь предполагать, как это произойдёт, кого я встречу и каким покажусь сам. От нетерпения щекотало в животе. Нечто похожее испытываешь, пускаясь в путешествие — хоть, как некогда, в Париж, хоть в Лош, хоть в Рим… Глаза слезились, и я, помолившись, рано уснул.       Утром следующего дня малахитовая зелень, насыщенная тайной, как будто подмигивала мне и переливалась на солнце росой. Я в предвкушении явился в школу задолго до первого звонка.       Надеясь в этот раз во всём разобраться, я вновь открыл досье, но после первой социальной экспектации сейчас же закрыл.       В конце концов, я не Круар, мне предстояло руководствоваться собственным умением читать людей.       После второго урока — течение времени в тот день не ускользало от меня — Лафонтен пригласила меня в кабинет. Перед тем как открыть дверь, я поправил пояс сутаны и колоратку, весь подобрался, прислушался к дыханию, перевернул крест розария распятием вовне — и вошёл.       В первую очередь я посмотрел на потолок.       Когда я учился в младшей школе, отец часто вынуждал меня приходить в церковь на отпевания. Не думаю, что в этом был какой-либо умысел, кроме как собрать приличное количество людей, в особенности если умерший не вызывал симпатию окружающих при жизни. Тётя Мартина, жалея меня, научила кое-какому трюку — конечно, не имеющему ничего общего с реальностью: чтобы не бояться покойника, говорила она, нужно, входя в помещение, где он лежит, сначала смотреть в потолок. Затем, постепенно приближаясь к его ложу (в моём случае к гробу), опускать глаза, пока естественным образом покойник не возникнет в поле зрения. По-моему, этот маленький обряд включал в себя ещё что-то, о чём я, наверное, забыл, некий элемент или действие, вроде прикосновения к босой ступне усопшего. В церкви, разумеется, это было невозможно, потому я обходился первым условием. Работало ли оно? Достаточно того, что покойники меня давно не пугают.       Из веры в тётин ритуал я, безусловно, вырос. Но привычка осталась. Мне думалось, что одновременно идти, выдерживая невозмутимость лица и лёгкость походки, и впервые видеть подопечного, наконец отливать всё, что я узнал о нём, в существующую, предрешённую форму — не получится. Мне необходимо было разделить первое и второе.       Мэтры Сен-Дени на портретах сменили птичий облик на человеческий и в этот раз подбадривали меня. За окном ничего не происходило. Я достиг склонённой головы Лафонтен.       Она писала, то поглядывая в разложенные перед ней бумаги, то в экран ноутбука.       — Минутку. — Она подняла указательный палец и поставила момент на паузу.       Я был этому рад. Нашлось время, чтобы без лишних слов приглядеться к Юнесу.       Тем не менее за столом, на том же месте, где сидел во время собрания я, расположился вовсе не отрок-хулиган.       — Катрин Виолет, — вновь произнесла директриса, не отрываясь от дела. Прочие любезности она оставила нам.       — Святой отец?       Стало быть, Катрин Виолет. Какая интересная фамилия, решил я.       Смерив меня взглядом, Виолет протянула руку, не поднимаясь из-за стола. Броское кольцо с овальным камнем, вроде лунного (в камнях я разбираюсь хуже, чем в цветах), утяжеляло еë узкую кисть. В другой руке она держала стеклянный стакан с отпечатком помады, похожим на коралловую бабочку.       Я представился, пожал её руку, коснувшись прохладной поверхности камня, и заметил шутки ради:       — Меня пока что не канонизировали.       — Уверена, это вопрос времени.       — Уверены? — бестолково переспросил я.       Я вполне мог представить Анри, иронизирующего вот так надо мной. Он бы ещё добавил: «Тебе и умирать для этого не нужно» — или что-то в этом духе. Но Катрин Виолет?       Ей недоставало пансионатской формы, чтобы я принял её за ученицу. И тем не менее я не обманулся её возрастом. Её утверждение тоже не походило на юношескую дерзость — так, скорее, своеобразный юмор. Однако если я подшучивал над самим собой и имел на это право, то над чем шутила она? Я, разумеется, не успел сотворить что-нибудь такое, чтобы вызывать насмешки. Не было в этой шутке ничего общего и с фамильярностью Нуар: та, ёрничая, всё-таки улыбалась, и трудно было заподозрить её в чем-то, кроме неосмотрительного подтрунивания.       В случае с Виолет мне казалось, что она, пожалуй, прекрасно поняла, какое впечатление произвела, и выглядела весьма довольной собой.       К счастью, Лафонтен, чем бы она ни была занята, покончила с этим, и мне не пришлось искать разгадку происходящему на малоподвижном лице Виолет.       — Хотите лимонад? — спросила Лафонтен и, развернувшись на стуле, сняла с подоконника кувшин. — С тимьяном. Помогает очистить организм.       Она, видимо соблазняя меня, поводила торчащей из кувшина зелёной веточкой, и кусочки лимона с листьями мяты закружились в водовороте. Я скромно отказался. Я ведь не за тем пришёл.       Виолет тоже очутилась в кабинете не просто так. Директриса попросила её провести меня по классам и помочь со списком желающих ходить на факультатив.       Позже Лафонтен открыла мне секрет о том, почему выбор пал на Катрин Виолет: она католичка. «Надо же», — удивился я после и тем упорней размышлял над нашим дальнейшим диалогом: раз уж так, то с чего бы ей быть столь неприветливой со мной? Собственно, вот как произошло.       Мы вышли из директорского кабинета за двадцать минут до конца урока. По дороге к лицеистам на четвёртый этаж я поинтересовался у Виолет: что она преподаёт?       Химию и биологию. Я не скрыл вежливого — может быть, даже отчасти утрированного энтузиазма: «Должно быть, это захватывающе».       Она не ответила. Иных тем я не нашёл.       В терминальном классе лицея, пока я, спрятав руки за спину, встал как бы позади неё, Виолет в подробностях рассказывала о факультативе: по четвергам, последним уроком, номер кабинета сообщат позже, экзамена не будет, лишь модульные работы и зачёт, а это — отец Дюфо, он приехал из Парижа и в ближайшие три года… В общем, она была неплохо обо мне осведомлена.       Так мы прогулялись по всему этажу. Я обзавёлся не очень приглядным листом, неровно вырванным из рабочей тетради Виолет, и держал на нём список.       — Всего десять? Не густо, — прокомментировала Виолет.       Пожалуй, она констатировала факт, но мне померещилось, будто в еë тоне проскользнула неоправданная жалость. Действительно, святость мне не светит, да и на факультатив едва ли кто придёт — такому не позавидуешь.       Сразу за этим мы свернули на лестницу. Я поддёрнул край сутаны, чтобы не влачился по ступеням. Виолет, точно так же поддерживая свою юбку из гофрированной ткани, то и дело косилась на меня, словно я её оскорбил своим жестом.       Достигнув лестничного пролёта, я всё же сказал:       — Если хотя бы одно детское сердце откроется истине и любви Господа, я сочту свою миссию выполненной.       — Не хотела вас обидеть.       Она больше не смотрела на меня — спускалась на две ступени ниже.       — Вы меня не обидели.       — У вас здесь миссия?       — Громко сказано. Школе понадобился учитель богословия — и вот я здесь.       — Вы когда-нибудь преподавали?       — Нет.       И как будто предыдущего вопроса было недостаточно, чтобы вскрыть мою неуместность в школе, она, вероятно, решила вконец сразить меня:       — Почему вас перевели?       Над головой грянул звонок.       Я оставил вопрос без ответа, тем более мы направлялись к кабинету, где у третьеклассников только что закончился урок. Моя, не побоюсь этого слова, одержимость незнакомцем-Юнесом вновь расцвела. Я находился в десяти шагах от него, затем в девяти, восьми…       Если уж на то пошло, размышлял я, у самой Виолет нет подопечных, иначе бы она присутствовала на собрании и не выспрашивала теперь, какова моя миссия. У меня могло и не быть оной, но это не означало, что Господь ничего здесь для меня не приберёг. Эта мысль, это тайное знание воодушевило меня. Я даже подумывал сказать об этом Виолет — и сказал бы, если бы знал о ней хотя бы столько, сколько она знала обо мне: я ведь мог рассчитывать на понимание между двумя католиками?       Цоканье каблуков Виолет потонуло в нарастающем шуме. Коридор позади нас ожил.       На пороге класса мы едва не столкнулись с месье в винного цвета рубашке — в тот момент я позабыл, как его зовут, да и рубашка на нём была другая. Он застегнул велюровый пиджак на обе пуговицы и поприветствовал нас. Мерцание солнечного света осело на его плечах.       — Вижу, вы тоже познакомились с отцом Дюфо.       — Мы собираем список учеников, — объяснила Виолет. — По поручению мадам Лафонтен.       — Эти, мягко говоря, сейчас не в ресурсе.       Тут же в глубине класса взвизгнули: «Тварь!»       Месье развёл руками:       — Я же говорил.       «Тупая тварь!» — завопили опять.       За этим прямо в доску, исписанную чёрным маркером, влетел учебник и увлёк на пол «Правила поведения», треща корешком. В правилах, разумеется, должно быть что-то о том, что «я не оскорбляю школьных товарищей и учителей». В моей школе такое было: насчёт этого все школы равны.       Раскатился смех и свист в классе, затеялась возня, задвигались парты.       Я стоял в полуметре от порога, уставившись на синюю обложку — она разъехалась страницами в пол, — и никак не мог вдохнуть. Учебник — по математике, никуда не деться. Но прошу Тебя, Господи, взмолился я, пускай зачинщиком будет не Юнес.       Когда я оглянулся, месье математик уже удалялся прочь превольной походкой. Только и видно было, как неестественно изламываются его длинные прямоугольные штанины. Я бы так, наверное, простоял вечность, чувствуя себя причастным и ответственным за всё на свете, если бы Виолет не шагнула в клокочущий вулканом класс.       Я тем временем снова пробежал глазами по десятку имён в списке. Теперь цифра показалась не печальной, а угрожающей: десять потенциально неуправляемых учеников.       Виолет подобрала учебник и раскрыла мягкую обложку. Смех рассеялся, но кабинет до сих пор гудел.       — Нодэ, это ваше, — заявила она. — Давайте дневник.       — Это не я! — возразил тот же голос.       Наконец воздух свободно хлынул в лёгкие: Нодэ. Ничто не прозвучало бы милосерднее в тот миг. Но жар со щёк не сходил. Я вспомнил о Нери, вызвавшейся курировать Нодэ (или всё-таки месье математик не шутил и принял это на себя?) — и облегчение, которым я не успел насытиться, померкло. Сегодня мне повезло, думал я, но рано или поздно прозвучит другое имя.       — Уж поверьте мне, книги сами не летают.       Положив учебник на край учительского стола, Виолет обернулась и снова окинула меня взглядом, будто говоря: «И что вы там встали?»       Я вошёл.       По правде говоря, от пяти минут перемены осталось всего ничего, и я, будь моя воля, дождался бы следующего урока. Но делать было нечего — я уже стоял перед целым классом и чувствовал себя, может быть, и не вором их времени, но, по меньшей мере, причиной, между тем не оправдывающей воровства.       Интерьер кабинета ничем не отличался от тех, в каких я побывал раньше: такой же светлый, с тремя широкими окнами и книжной полкой у дальней стены, имитирующей ряд классических колонн, наполненный флёром сладких парфюмов и свежего пота — я давно позабыл, как пахнет скопление подростков.       Ученики ёрзали за одиночными партами, солнце, разбившись на блики, как ртуть распадается на мелкие шарики, отражалось от лакированного дерева, глянцевых телефонов, циферблатов часов — и слепило меня. Но я продолжал скользить взглядом от лица к лицу, спрашивая себя, какое из них принадлежит Юнесу.       Парочка учениц юркнула в открытую дверь, только юбки мелькнули, а Виолет всё чеканила заученные наизусть фразы: факультатив, отец Дюфо…       — Не вижу ваш дневник, Нодэ, — повторила она, закончив меня представлять.       — Да это нечестно!       Я сосредоточился на говорившем: недовольные густые брови упали на глаза, блестящий лоб нахмурился, рука как будто даже пристукнула по парте. Однако — не он.       — Дневники, знаете ли, тоже не летают. Но если вы бросите его…       — Я ничего не бросал!       — Покричите мне тут. Вам это, конечно, поможет.       — Это был не я, мадам, клянусь!       Нодэ, вскочив из-за парты, не уставал пререкаться, а я тем временем нагнулся над столом и вывел на листе: «3-й класс». Три раза навёл, два раза подчеркнул, а спор не прекращался.       — Закрой рот. Достал.       Виолет, прежде отчитывающая Нодэ, осеклась.       Я тоже поднял голову, жалея, что отвлёкся на список. Кто это сказал?       Ножки стула в конце класса заскрежетали о паркет — Нодэ сейчас же отшатнулся. Из-за последней парты встал мальчишка и, спрятав руки в карманы, двинулся к нам. Он скалился, блестя брекетами. Я подумал, что брекетов ещё ни у кого в Сен-Дени не замечал. Но взгляд его сбивал с толку, глаза смотрели прямо на меня, зорко, знакомо.       Бесконечно долго отдавались эхом его шаги, как и бесконечно много догадок сменилось в моей голове. Это походка героя. Я, несомненно, видел её раньше. Он, должно быть…       — Запишите меня.       — Вас? — уточнила Виолет.       Ученик, присев на край первой парты, вытянул ноги и скрестил их. Он будто демонстрировал свои измождённые временем кеды. Не «должно быть», а совершенно точно — это он, неверующий, с блокнотом. Однако сегодня — в галстуке и выглаженной рубашке, с идеально уложенными волосами — это он. Он всего лишь так широко не улыбался в то утро, да и не пытался слыть крутым.       — Да, нас. Меня и этих двоих, — он указал куда-то в сторону. — Ник, ты с нами.       — Я не с тобой, — буркнул Нодэ.       Ученик едва не прыснул и приблизился к столу, ладонью упёрся в столешницу рядом с моим листом. Я показательно приставил кончик стержня к началу строки и спросил снова:       — Как вас зовут?       — Как угодно: Адонаи, Кириос, Ягве. Подойдёт?       — Вы тоже напрашиваетесь? — вмешалась Виолет. — Либо диктуйте имя…       — О, у вас новая помада?       Постукивая ручкой по листу, я сдерживался, чтобы не предположить вслух. Всё-таки я боялся ошибиться. А ещё через мгновение калейдоскоп выровнял узор, и смысл моего, во многом нелепого, присутствия там — в светском пансионате, среди четырнадцатилетних ребят, которых, естественно, заботил не Бог, — обозначился симметричной рябью. Рябь любопытства также проглядывалась в его глазах. Ничто не прозвучало бы истиннее в тот миг, чем утверждение, что по воле Божьей не только гортензии, но и чертополох порой цветёт голубым. Это неизменно был он — я говорю это сейчас, имея в виду, что иначе не могло сложиться. Это непременно должен был быть…       — Юнес?       Его губы побледнели — так он сжал их, стараясь не выдать себя.       — Нет.       — Сколько можно, Юнес, учебный год только начался!       Виолет вымолвила этот волшебный порядок звуков и упрашивая и повелевая, а я наслаждался стройным слогом, ёмкостью и переливчатостью одного-единственного слова, как можно трепеща наслаждаться гармонией штормов и бурь. Это было нечто природное, хаотичное и неподвластное человеку, как царственность Господних путей, которыми Он нас направляет.       Наконец ученик ответил с таким серьёзным видом, с каким я обычно шучу:       — Юнес — это фамилия. А имя — Элиан. — Он проследил за моей рукой. Я с нажимом, медленно, выписал оба слова, как если бы совсем не был знаком с их написанием. — Следующий, запишите: Николя Нодэ.       — Думаю, Николя вправе сам решить.       — Он не любит ближнего своего.       — Это вы о себе?       Элиан Юнес развернулся к классу.       — Эй, Николя! Не любишь меня, да?       — Отвали!       — Я всё ещё жду ваш дневник, Нодэ.       — Это он! — Нодэ как с цепи сорвался, указывая пальцем на Юнеса. — Он швырнул учебник! Мой учебник! Пусть он дневник даёт! Я не виноват!       Юнес молча смотрел на Нодэ, пока тот не умолк.       — Да потому что надо делиться с ближним. Хлебом, кровом, учебником…       — Юнес? — Виолет вытянула руку.       — Да я, это, не специально.       — Дневник.       Прежде чем уйти за дневником, Юнес цапнул с первой парты ручку, развернул мой листок к себе и сам добавил Нодэ в список. А я, можно было подумать, поддался этому баловству — не собирался его останавливать.       Когда он, влепив жирную точку, побрëл к своей парте, я окликнул Виолет и настоял на том, что нам пора: «Сейчас урок начнётся, а у нас ещё целых два класса». — «Постойте, а дневник?» — «Расскажите куратору». — «Его куратор… У него нет куратора». — «Значит, расскажите мадам Лафонтен».       Она вдруг согласилась, и мы покинули класс.       Тем не менее, с таким же самообладанием, с каким Виолет держалась в классе, она, не иначе как учуяв моё тихое торжество, пресекла его.       — Вы купились на его умничание?       — Если вы об именах Господа — да, я этого не ожидал.       — Юнес умеет очаровать.       — Я заметил.       — Это аукнется вам.       Я предположил, что она говорит со мной как педагог с дилетантом, которым я, разумеется, был. Но это не отменяло одной простой вещи: я имел некоторое понятие о Юнесе, каким, вероятно, не обладала она, хотя бы потому, что не открывала рукописного досье. Поэтому шпильки в её словах не достигли меня. Я готовился выслушать очередную страшилку о бессовестном Юнесе, которого стоило бы исключить.       К моему удивлению, Виолет не стала продолжать.       — Разве вам не приятно, когда ученики разбираются в вашем предмете? — спросил я.       — Вычитать три умных слова в интернете ради того, чтобы впечатлить ничего не подозревающего священника — это вы называете «разбираться»?       Я улыбнулся. У неё уже целая теория сложилась.       — Вы, конечно, правы. Но его усилие достойно похвалы.       — Ах, отец Дюфо, — она обратилась ко мне нарочито, с придыханием, будто я её утомил. — Знаете, почему у меня получается держать таких, как он, в узде? Я не позволяю им думать, будто их усилия — это услуга или щедрость. Нет, это их обязанность, и они должны об этом помнить.       — По-моему, дело ещё и в помаде.       — Простите?       Глаза Виолет с опущенными уголками глядели статично, преувеличенно спокойно. Только голос её выдавал. Это впервые с момента нашей встречи в её интонацию пробралась робкая эмоция, которую я, впрочем, не надеялся отгадать.       Я тоже был хорош. Как снег на голову со своим допущением, своей собственной теорией.       — Вам ведь известно, какая власть в руках молодой женщины над мальчишками их возраста? — Виолет отвела взгляд. Я побоялся, что прозвучал не так, как хотел. — Не поймите неправильно: я рад, что вы умеете использовать эту власть.       — Если вам кажется, что я нарочно…       — Нет, мадам. Эта власть из тех, которой они сами вас наделяют. Отвоёвывать её не нужно.       «Поверьте на слово» и «уж я-то знаю» — всё это я бы вставил для пущей весомости. Мне и самому однажды было четырнадцать. Между тем, откровенничать было ни к чему.       — Пожалуй, биология лучше меня проливает на это свет.       — Идёмте, — бросила Виолет и отвернулась.       И я послушно пошёл.              Мне удалось застать Лафонтен в её кабинете лишь к концу дня. Я показал список, на который она едва взглянула, получил от неё пособие по воспитательной работе и намеревался уйти, когда она спросила, не хочу ли я встретиться с Юнесом. Я рассказал, что уже встретился с ним — и даже больше:       — Он записался на факультатив.       — Записался? — Лафонтен спустила очки, чтобы, вероятно, получше меня видеть. В этом движении было и неверие, и надежда, и, может быть, преждевременный триумф.       — Да.       — Сам?       — Сам.       — Ах, ну, вот видите, — она враз смягчилась и без особой цели поменяла местами пустой кувшин и затейливые настольные часы цветом слоновой кости. По украшающим фигуркам барашка, посоха со змеями и полуобнажённого юноши я признал в последнем мифического Гермеса. — Как говорится, не так страшен чёрт. Я всё равно попросила вызвать Юнеса. Мадам Виолет пожаловалась на него.       Вскоре раздался стук, за ним — кроткое овечье «здрасте».       Притворив за собой дверь, Юнес, в застёгнутом пиджаке, с дневником под мышкой, прошёл к столу. &Эта история находится в бесплатном доступе на фикbook; больше нигде автор ее не размещал; платформы, которые наживаются на авторских текстах, вряд ли уважают и читателей& Улыбнувшись, я кивнул.       Мне хотелось подчеркнуть: я не утаиваю нашего знакомства. Сообразил ли он, что это я увёл Виолет из класса, избавив его от последствий, или нет, я вполне был бы не прочь провернуть подобное снова. Не начинать же нам отношения с упрёков. Кроме того, как и в случае с Бонапартом-говнюком, меня заботила подоплёка поступка.       Лафонтен попросила его дневник. Юнес передал его ей, она — подвинула ко мне. «Коллеж Сен-Дени» значилось сверху на обложке, прямо над фотографией главного корпуса школы и фонтана с ангелом.       Я пригляделся к почерку. Надстрочные знаки парили на разной высоте и больше походили на удлинённую точку, нежели на сокращённую черту. Мне это ни о чём не говорило. Но порой внимание к деталям важнее всего прочего, и, как и у всего прочего, — как у завёрнутого влево носа мадам Пайе — у безалаберного почерка есть причины. Есть они и у моего — чересчур выверенного годами.       — У меня замечаний нет, — сказал я, положив дневник перед Юнесом. Конечно, это была лишь часть правды: замечаний нет, но есть вопросы, и я их обязательно задам. Но Юнес вполне смело обнажил брекеты, глаза заблестели, и я сдался, оставив правду на потом. — Спасибо, что решили посещать факультатив.       — Да не за что. — Он смахнул невидимую пыль с дневника и посмотрел на Лафонтен.       Та вертела в руках миниатюрную круглобокую вазочку из керамики, затем отставила её к рамке с фото. Пока я удивлялся тому, сколько всего можно обнаружить на директорском столе, Лафонтен без вступлений заявила:       — С этого дня отец Дюфо — ваш куратор. Не забывайте отдавать ему дневник.       Юнес метнул взглядом на меня, будто проверяя, на месте ли я и, главное, в курсе ли я — и снова на Лафонтен. Его пальцы, до того гладившие уголок обложки, остановились. Осипшим вдруг голосом он спросил:       — Что?       Лафонтен подняла брови.       — А что?       Некоторое время он тупо смотрел на директрису. Меня он больше не замечал, или ему стало тошно меня видеть — не знаю. Мы не обсуждали это после. Может быть, это меня затошнило от того, каким вмиг несчастным я сделал его одним своим существованием. «Швырнёт дневником? — я переберал варианты. — Выскажет мне? Хлопнет дверью? Никогда со мной не заговорит?»       Но нет. Он ненадолго закрыл глаза, похоже борясь с собой, и качнул головой.       — Я могу идти?       — Идите.       Он сгрёб дневник со стола и поспешно встал.       — Элиан, — позвал я. — Я бы хотел с вами поговорить.       — Окей, — ответил он через плечо. — Подожду у… кабинета?       — Да, — подхватила Лафонтен. — Тот же кабинет, что и раньше.       — Угу.       Я смотрел ему вслед, его вялой поступи, и не видел ни прежнего героя, ни того, кто умничал, глядя мне в глаза. И всё-таки это был Элиан Юнес, о котором я прочёл так много и который в переменчивости мог бы соревноваться с осенним небом.       — Не берите в голову, это пройдёт, — посоветовала Лафонтен, только мы остались вдвоём. — Возьмите лучше это. У вас ведь теперь нет часов.       Часы с Гермесом прохладной тяжестью разместились у меня на ладони. Под директорским надзором я их ещё немного рассмотрел.       — По-язычески. Но очень красиво.       — Красиво, — согласился я. — Пускай это будет Гермес Трисмегист.       Юнес — я заметил издалека — сидел прямо на полу у моего кабинета, откинув голову на стену и свесив руки с колен. В пепельном свете сентябрьского дня его фигура выглядела одинокой, нечёткая тень вытянулась по пустому коридору.       — Прошу, — я открыл перед ним дверь.       Я уже предполагал, чем буду парировать, когда он обрушится на меня: если бы не выскочка-Даниэль, сказал бы я, вы бы достались месье математику или даже Нуар; а такого дурака, как я, которого впечатлить — нечего делать, ещё поискать надо; и поскольку такова реальность и Круара в Сен-Дени нет, вам, Юнес, придётся смириться. Вам, Юнес, несказанно повезло.       К моему собственному везению, уговоры не понадобились.       Пока я подбирал место для часов, Юнес лёгким движением отставил стул, устроился за столом напротив, раскрыл дневник и замер в стоической позе: спину выпрямил, подбородок поднял, руки сложил. Он мастерски напустил на себя вид жертвы — покорной, но не сломленной.       Не имея понятия, что делать с дневником, я его закрыл. Обложка — дутая, мягкая на ощупь, с бархатистым покрытием, мне такое всегда хочется поскрести ногтем.       Юнес продолжал смотреть на меня. Я отчётливо видел, как напряжена его челюсть. Казалось, он сейчас спросит, как в то утро четверга, когда под ногами у нас скончался муравей: довольны? Уж как будто я был во всём этом виноват.       Мы, конечно, могли бы поладить сразу, минуя обиды и чувство несправедливости, обуревавшее нас.       Мне ведь тоже приходилось и переступать через себя, и прыгать выше головы: при всём покровительстве директрисы, мне до Круара, наверное, было далеко. Нуждался ли я в том, чтобы Юнес мне об этом напоминал? В конце концов, если Господу было угодно, чтобы я взялся за нечто мне непосильное, все мои терзания и несовершенства должны были остаться между мной и Ним.       А вот Юнесу предстояло пойти мне на уступки, хотя бы в той мере, в которой я уступал бы ему. Так бы я ему и сказал, не заговори он первым.       — Мне обещали, что куратора не будет.       — Кто обещал?       — Месье Круар.       Я кивнул.       — Мне жаль. Но мадам Лафонтен решила иначе.       — Ну, это в вашем стиле — говорить одно, делать другое. Не конкретно в вашем, — поправил он себя, — а… вообще.       — Мне жаль, — повторил я, ведь мне правда было жаль. — С другой стороны, разве плохо, что кто-то будет заботиться о вас?       — А по-вашему, забота и кураторство — одно и то же? — Юнес присвистнул и расстегнул пуговицы пиджака. Это могло означать, что он настроен на беседу. — Вы так думаете потому, что вы священник. Кю-ре, — он разбил по слогам, — так к вам обращаются, да? По-моему, тут жарко.       Насидевшись, он прошёлся по кабинету, отдёрнул тюль и настежь распахнул окно. Обстановка в некоем смысле принадлежала больше ему, чем мне.       Стоя ко мне спиной, он философски изрёк:       — Вы быстро во мне разочаруетесь. То, что я записался на богословие, не значит, что я верю в Бога и мне нужен контроль.       — Как скажете. Но управляют не из желания господствовать, а по обязанности заботиться.       — Пафосно.       — Это Августин.       Юнес оглянулся.       — Можно?       Не дожидаясь ответа, он взобрался на подоконник и стал болтать ногами. Вышло так, будто он, весь из себя вежливый, спросил меня, а я, промолчав, разрешил. Интересно, разрешал ли Круар? Так или иначе, я пришёл к выводу, что это проверка: насколько я мелочен в запретах и кто во мне перевесит — благодетель или господин.       — Давайте начистоту…       — Давайте, — вроде как согласился он, но только затем, чтобы меня перебить.       В этом сквозило то ли дерзостью, то ли издёвкой: Юнес, конечно, не верил, что я действительно могу быть с ним честным. Сидя на краю подоконника, он больше не болтал ногами, туловищем выпал слегка вперëд и следил за мной. Может быть, надеялся, что я выдам себя — окажусь ничем не лучше тех, кто говорит одно, а делает другое.       Как бы там ни было, я придерживался задуманного:       — Помните, я сказал вам, что меня направили сюда за провинность? Так и есть. Я здесь не по своей воле — ни в школе, ни в городе. Два месяца назад мне это всё даже не снилось. Преподавать тем, кто не верит, курировать того, кому это не нужно — я на это не учился. Но два месяца прошло, и вот, я сижу в трёхстах километрах от дома, никто больше не зовёт меня «кюре», и я ума не приложу, как составить план занятий для полутора дюжин учеников. А если вычеркнуть тех, кого вписали насильно, то и того меньше. Кто бы мог подумать. И уж тем более я здесь не вместо месье Круара, я вам его не заменю. Но несмотря ни на что я делаю над собой усилие, потому что ни вы, ни мадам Лафонтен, ни кто угодно в этой школе не имеет отношения к моему недовольству. Точно так же я не имею отношения к вашему. Мне жаль, что ваши ожидания не оправдались. Но наверное вы, как и я, способны это принять.       Упëршись локтями в колени, Юнес помрачнел и слушал с унылым, непрошибаемым выражением на лице. А потом сказал:       — Не знаю, что вам наговорили, но Круар не был святым. Вы не будете тоже.       — Пожалуй.       — Но Лафонтен же почему-то выбрала вас.       Я пожал плечами. Совсем уж честно не получилось. Однако у Юнеса на этот счёт имелась своя теория.       — Сначала она думала, что я псих. Теперь считает, что в меня вселился демон. По-моему, всё сходится.       — У меня нет лицензии на экзорцизм, если вы об этом.       — Она, наверное, не в курсе.       Я улыбнулся.       — Она заботится о вас.       — В том и дело. — Он отвернулся к окну. — Я сам могу о себе позаботиться.       — А не бросаться учебниками вы можете?       Прошло около минуты — секундная стрелка, похожая на маленькое копьё, целилась в мускулистые ноги Гермесу, потом в его висок, затем в змеиный хвост, в шею барана, снова в ноги — а Юнес не отвечал. Возможно, это было ниже его достоинства — обсуждать такие пустяки.       Я успел пролистать пособие по воспитательной работе, когда он спустился с подоконника и затараторил, намеренно зажевывая некоторые слова. По его щекам и скулам растёкся румянец.       — Вы тут, значит, не по своей воле? Хотите, я сделаю так, чтобы у вас появилась, ну, убедительная причина отсюда… уйти?       Воспринять услышанное всерьёз было трудно, но я всё же уточнил, не угроза ли это.       — Нет, что вы, отец Дюфо, ничего подобного. — Он произнёс это с наигранной экспрессией, а после стал мямлить опять: — Это уговор. Если согласны, я что-нибудь придумаю, какой-нибудь хитроумный план. Я же здесь не первый год учусь. Воплощать буду сам — вы типа ни при чëм. Только между нами. М?       — Уйду я, над вами поставят другого.       — Это уже мои проблемы. Так как?       Признаюсь, интриганские повадки Юнеса озадачили меня. С этим ли мальчишкой я беседовал в четверг на скамейке? И почему в досье об этих его склонностях ни слова? Его образ, пока ещё полупрозрачный, флюидный, никак не вязался в моём понимании с ребячливым стремлением устраивать закулисные игры. Он должен был действовать открыто, напролом — всё его досье было лишь об этом.       Но даже если и так, спрашиваю я себя, что с того? Разве не для того Господь свёл меня с этой раненой душой, чтобы я послужил доброму делу?       Мне стоило ответить, что никто не вынуждал меня становиться ему куратором; это было попыткой принять решение в обстоятельствах, в которых такие, как я — словом священники, — чаще всего себе не принадлежат; ко всему прочему несколько часов я провёл в своеобразной эйфории, когда выяснилось, что муравей-разведчик, мой проводник в потусторонний мир Сен-Дени, и Элиан Юнес — один и тот же человек. Первое впечатление сложилось и оказалось взаимно неплохим, раз уж он записался на факультатив — мимолётная искра, зажëгшая мою надежду.       Вместо этого, однако, я рискнул сыграть в его игру, не догадываясь, что ступаю на минное поле, и предложил встречный уговор: если за год моего кураторства он убедит меня, что куратор ему ни к чему, я сделаю всë возможное, чтобы его от меня освободили.       Продавливая большими пальцами обложку дневника, Юнес не мигая смотрел сквозь стол. Я вполне допускал, что заинтересовал его. Плохие предложения отвергают без раздумий.       Но тут он пришёл в себя и выдал:       — Хорошая попытка, отец Дюфо, — и, пусть вяло, засобирался: поправил пиджак, зажал дневник под мышкой и нехотя, отталкиваясь рукой от стола, встал.       По распорядку ему пора было приступать к внеклассной работе, так что я не посмел бы его задерживать. Приняв его ответ за временный протест, я лишь сказал: «Как хотите. Но если передумаете…»       И вот тогда он, запнувшись на полпути к двери, рассыпался в тираде, наконец обрушился на меня, как я и представлял, но по совершенно другому поводу.       — Нет, будет как хотите вы. Я соглашусь — отлично! Можно вертеть мной, указывать мне: то плохо, сë неправильно, постарайся-ка ещё, Юнес, не дотягиваешь до уговора. Может, мне вообще нужно заткнуться и никогда не отсвечивать, и учиться лучше всех, и всех преподов в зад целовать? А не соглашусь — сам дурак, значит, упустил свободу. Да? Нет, спасибо. Мне подачки не нужны. И жалость ваша христианская тоже не сдалась мне. Не умеете отказывать Лафонтен — ну вот и курируйте, все три года. Удачи.       — Элиан…       — Что «Элиан»? Что ещё?       Он держался за дверную ручку, и я видел, как бы ему хотелось оставить последнее слово за собой, бросить меня задыхаться под лавиной необоснованных обвинений. Иной цели в потоке его суждений я тогда не нашёл.       — Я не стану использовать это против вас. И в целом я здесь не за тем, чтобы вам препятствовать.       — Кураторская власть возьмёт своё, не сейчас, так потом.       — Месье Круар вас обидел?       — Нет. Но вы же не Круар. А, кстати. — Он уже приоткрыл дверь и оттуда, с порога, нанёс мне, пожалуй, самый сокрушительный удар: — Закрываться с учениками запрещено.       Он ушёл.       Я продолжал глядеть в тёмную прорезь коридора, образовавшуюся за Юнесом. Последний камень был брошен в мой пресвитерский огород, и если меня не ранило, то точно задело.       Винить в размолвке двоих незнакомцев, по Господней воле запертых в кабинете и вынужденных считаться друг с другом, неразумно, и мы, вероятно, заслуживали второй шанс. Но я всё равно подумывал, не пойти ли к Лафонтен и не отказаться ли от кураторских обязанностей, от, как Юнес выразился, власти.       Мне вдруг захотелось положить конец своему нелепому геройству. Я жалел. У меня даже не вышло толком помолиться: слова отделялись от губ и превращались в бессодержательную оболочку из звуков.       Я говорил Юнесу, что делаю над собой усилие, но разве я не лгал? И разве не был он прав, подозревая меня во лжи? Мои усилия иссякали, я почти сдавался.       В далёкой юности, когда мне становилось невыносимо на душе, я ложился на кровать и воображал, будто лежу в саду, под гортензией. Новые ростки, ещё не одеревенелые, пробиваются сквозь меня, прорастают, цветут… Когда ты в таком положении, ничего уже от тебя не потребовать. Цветы, напиваясь твоими соками, багровеют, тянутся к солнцу, над тобой одно только небо — ты куст.       Нечто подобное, вновь, я испытал и тогда. Ведь маятник, качнувшись в одну сторону, непременно качается и в другую.