Протеже

Записано в декабре, 2016

      В тот же день, очутившись в кабинете после факультатива, я спрятал ноутбук в ящик стола, запер дверь на замок и только после этого запустил на телефоне браузер.       Экран усыпало изображениями: сплошь женские тонкие шеи с бордовыми отметинами, по краям — россыпь крошечных точек, к центру они сгущались и темнели. Кровоподтёки эти — засосы, и открытие это — полезно, сделай я его прежде разговора с Элианом.       Историю поиска я, конечно, очистил.       Мне было почти тридцать два, но, разобравшись в том, что я на самом деле видел, я смутился, в большей степени из-за того, что мне, как куратору и взрослому человеку, полагалось быть более осведомлённым о таких вещах.       Фантомное ощущение мягких волос то и дело пробегало между пальцев. Нечасто я касался чего-то столь интимного, не своего.       Помню, как однажды потрогал волосы Анри. Более жёсткие и тяжёлые, отливающие тёмно-медным блеском на солнце, они кончиками кололись. Мы тогда сидели в клуатре семинарии. Ветер сорвал с веток кленовые «вертолётики» и засыпал нас. Анри, объедаясь домашними бельгийскими вафлями, напоминал живописный образ с этими «вертолётиками», запутавшимися в волосах. Когда я стал снимать их, он отклонился и встряхнул головой. Может быть, не хотел утруждать меня, а может, ему было неприятно.       Элиан этого не избегал. Моя ласка была однозначна: никаких «вертолётиков» в вихрастой копне. Я погладил, чтобы погладить, успокоил его, потому что он успокоил меня: никто его не избивал и не мучил, а напротив, даже по-своему любил.       Ночью я получил от него сообщение: извините, я не верю в бога. хотел бы, даже старался, но не могу. всё было бы намного проще если бы у меня получилось

Не извиняйтесь. Это ваше личное дело.

даже не попробуете меня переубедить?

Разве у меня есть шанс?

      Он так и не ответил.       Скажи он, что даёт мне этот шанс, я бы, безусловно, попытался — не ради собственного тщеславия, но ради спасения его души.       Мой день рождения выпал на солнечную февральскую субботу. Я не собирался праздновать: уже начался Великий пост, и мне полагалось насыщаться лишь духовными радостями молитвы.       После разговора с Лафонтен, а затем — с тётей Мартиной, я сам позвонил Анри.       Друг доложил то, что я и так уже знал: его назначили викарием в родные края, в диоцез Труа.       Теперь он, говорил, живёт на улице Пресвитерской и занимается сугубо пресвитерскими делами; от услуг экономки отказался — так она уже стара; его церквушка, Сен-Жюльен, прямо напротив обветшалой мэрии — и ещё что-то о полуживой деревне вокруг. Послушав, я спросил, не хочет ли он приехать посмотреть на Лош.       С днём рождения тебя, Даниэль, сказал он, но нет, чего он тут не видел. А затем: пожалуй, не зимой, а летом, и не он ко мне, а я к нему, и не в его захолустный Люйер, а к его родителям в Париж, на годовщину свадьбы — «приезжай, Дани».       Я осмелился спросить, не скучает ли он по Парижу («ничего подобного»). Он так рвался в Люйер, и вот, вдруг называет его захолустным («любя»).       «А ты? — спросил он в свою очередь. — Обустроился уже?»       Я не знал, что ответить. Впервые за многие годы я вдруг почувствовал себя не просто умиротворённым или довольным, а счастливым. Тем утром, глядя на тающую после ночи изморозь на крышах домов и внимая уютному голосу Анри, я переживал искрящуюся радость. Мне не терпелось встретиться с ним, я по нему скучал.       День святого Валентина выпал на воскресенье, так что к понедельнику я готовил простенькую лекцию об истоках и легендах. Лафонтен сочла большой удачей, что о празднике расскажет настоящий — да, не искусственный, согласился я — священник. Факт того, что Валентина исключили из списка святых ещё полвека назад, едва ли кого заботил, а дань милой традиции я всё же решил отдать.       Не менее мило ручку двери в мой кабинет украшал браслет. Издали он мерцал в тусклом пространстве, похожий на два ряда круглых льдинок. Просвет из высокого окна в конце коридора целился в него и магическим образом преломлялся, радугой ложась на дверь.       Я бы не расстроился, если бы его там не оказалось: браслет уж точно не был данью традиции или обыкновенным подарком, который ожидаешь получить. Но и, найдя его, не удивился. Ему будто было самое место на дверной ручке тем утром, в той части коридора, куда никто просто так — не по мою душу — не приходит.       «Ах, да», пронеслось в мыслях, «ах, да», у меня ведь есть Элиан.       Это было щедро с его стороны — преподнести какой-либо подарок, а уж тем более такой. И при этом не самолично, а тайком — я предположил, что действовал он из искренних побуждений, которых, пожалуй стеснялся. Ни на миг я не допустил, что дарителем может оказаться кто-то другой. Лафонтен, к примеру, вызвала бы меня в директорский кабинет, если бы в субботу я не попросил её ни в коем случае ничего не дарить мне.       В прохладе и тяжести мелко огранённых бусин я узнал знакомый кристалл. Розарий отличался большей прозрачностью, зато у браслета были изящные держатели бусин в форме колокольчиков, мутность минерала напоминала туман.       На мгновение я подумал, не похоже ли это на взяточничество, но быстро отмахнулся: если бы я попытался вернуть подарок, то наверное бы этим оскорбил.       Я надел браслет на левое запястье, поверх прилегающего рукава, и — перед тем, как отправиться в учительскую и провести первую лекцию для учителей, — открыл досье: день рождения Элиана я, как выяснилось, запомнил верно, а теперь у меня появился повод подарить что-нибудь символическое в ответ. До июня времени было предостаточно.       Как бы я ни ухищрялся в ораторском и во многом проповедническом мастерстве, Виолет во время лекции не спускала глаз с браслета, а после, когда прозвенел звонок, подошла ко мне. Мы остались в учительской одни.       — Ваш браслет был на дверной ручке. Вы теряли его?       — Нет, что вы, это…       — Я видела мадам Кармазак на этаже, — она говорила об уборщице, — может быть, она нашла и вернула.       Я стёр записи с доски и откатил её к стене, где она прежде пылилась.       Что мне стоило сказать? Будь это кто угодно другой, я бы согласился: да, терял, и да, поблагодарю мадам Кармазак. Но таким образом я дал бы Виолет, которая вполне могла знать, будучи с Элианом в сговоре, как всё обстоит на самом деле, повод считать меня не опасливым куратором, а просто лжецом. К тому же, решил я тогда, через Виолет он, возможно, и разузнал, когда у меня день рождения.       — Это подарок от Юнеса. — И тут же я попытался сменить тему: — А вы приходили ко мне?       Она перевела взгляд с меня на запястье и обратно, уж как будто я говорил чушь; или же она искала сходство между мной и браслетом.       — Юнес?       — Да. Только между нами, — сказал я тише, — у меня в субботу был день рождения, вот и…       — Понятно. А я уж подумала…       Я склонил голову, ожидая, чем закончится фраза, но Виолет прервала сама себя: «Забудьте», и, поздравив меня, спешно покинула учительскую.       Я был благодарен Лафонтен, что она исполнила просьбу и не выдала меня остальным: со всеобщим вниманием я бы справился не так хорошо, как с тем, чтобы доказать необоснованность святвалентиновского культа.       История с браслетом повторилась и на лекции у третьего класса: Элиан то и дело зыркал на него и плохо это скрывал.       После занятий мы, по его инициативе, прогулялись в беседку. Довольный, как ребёнок, я грел ладони о стакан кофе и не находил ничего странного в том, что мы оба, сидя в тени купола, молчим.       Обыденным тоном Элиан всё же заметил:       — Браслет новый? К чёткам идёт.       — Не то слово, — я поддёрнул рукав мантии, чтобы показать. — Замечательный подарок.       — От тайной поклонницы? От Виолет?       Фонарное освещение, проникая сквозь зазоры между мной и колоннами беседки, выкроило безымянную геометрическую фигуру на каменном столе. В этом обрезке света бусины переливались как утром на двери, а на нас двоих, на наших, как мне мерещилось, озорных лицах, простирались сумерки.       Элиан медленно поднёс стакан к губам, сделал беззвучный глоток и посмотрел на меня, вместо того, чтобы любоваться браслетом.       Я в конце концов пошутил:       — От мадам Лафонтен.       — Это она вам сказала?       — День моего рождения знает только она. Если, конечно, она никому не разболтала.       Элиан снова умолк и, чего доброго, не мог подобрать слов, чтобы продолжить эту пьесу. Может быть, он и впрямь не рассчитывал, что я его разоблачу.       Тишина не вполне вязалась.       — Вы готовитесь к экзаменам?       — Да.       — Не трудно?       — Нет.       — Если понадобится помощь…       — Сколько вам?       Его голос раздался строго, а то и взыскательно, как будто я первым взялся водить его за нос, а теперь он хотел это прекратить. Я его привередливому настроению не поддался.       — В два раза с малым больше, чем вам.       — Тридцать? — предположил он.       — Мадам Лафонтен не сказала? — Элиан чуть заметно покачал головой. — Тридцать два. Уже бы за ум браться.       — Вы хоть когда-нибудь в жизни делали глупости?       — Разумеется. Как и все.       — Какие?       — Долгое время соглашался со всем, что говорит и делает мой отец. А потом… не соглашался. Всё это было одинаково глупо.       — Это норма.       Наконец Элиан усмехнулся. Он перестал сминать стакан до хруста; отставив его, потрогал пальцами браслет. Мне показалось, что это самый подходящий момент для благодарности.       — Спасибо, — произнёс я. Но он как будто не услышал.       В таких подробностях я ещё не разглядывал его ногти. Состригать их левой рукой ему, вероятно, не удавалось, и они, неаккуратные, кое-где под самый корень, одним своим видом причиняли мне боль. Кроме того мне казалось, что он, может быть, до сих пор их иногда грызёт.       Мне за кистями рук приходится ухаживать регулярно, я к этому привык со времён семинарии.       Видите ли, руки священника должны быть чистыми и опрятными, чтобы не зазорно было касаться ими Тела Господнего и передавать его прихожанам, а бывает, даже класть им в рот. Отец Гюстав назвал бы это столичным снобизмом, но Париж это во мне лишь пробудил. В противовес безалаберности отцовского дома, в своей независимой жизни мне необходимо во всём навести порядок и быть впору для любого дела, хоть в Апостольском дворце папы, хоть в бедной школе Конго, где мы с Анри провели — прости, Господи, — адский апрель.       Пальцы Элиана с виду замерли, но на деле постепенно вдавливали бусины в манжету.       Я повторил: «Спасибо», а он, не отрывая взгляда от наших рук, выдохнул куда тише: «С чего вы взяли, что это я?» — «А кому ещё я здесь нужен?» — «Сами знаете кому», — и неминуемая, малость страстная твёрдость браслета стала настырней впиваться сквозь ткань. Элиан, можно было подумать, старался этим вынудить меня ему поверить. Я не сдавался.       «Спасибо». — «Это не я». — «Всё равно спасибо».       Тогда уголок его губ дёрнулся: «Я взломал базу, чтобы узнать. Оруэлловский, ваш год». — «Взломали? Опять?» — «Нет».       От его натиска мой большой палец пульсировал — видимо, передавило вену, — но я, сжав кулак, терпел. Конечно, не потому, что мне это нравилось, но, скорее, потому, что мною овладело любопытство: что он хочет донести, где в этом отрицании подвох?       «Нет, — снова сказал он и посмотрел мне в лицо. Вечерняя темень заволокла его выражение. — Ничего я не взламывал. В уме посчитал только что, отнял тридцать два». — «Мне нравится браслет, — попробовал я иначе. — И с обхватом вы угадали». — «Может, вы сами его купили, а приписываете мне». — «Подыграйте». — «Что?» — «Всегда мечтал, чтобы мне подарили не очередной молитвенник, а…»       Тогда я высвободился из-под напора и словил его пальцы, провёл своими по его ужасным ногтям.       — Давайте я подпилю?       — Прикалываетесь? — Он фыркнул и спрятал руку под стол.       — Нисколько.       «Значит, издеваетесь», — продолжил он перебирать. — «Нет, я серьёзно». — «Я ещё домашку не сделал». — «Это займёт пять минут».       Элиан вскочил, стянул с себя шапку и сунул в карман куртки. Забрал пустые стаканы и всем видом показывал, что сейчас уйдёт.       — Хотите довести меня до ручки.       — Вовсе нет. Послушайте, я свои подпиливаю. В этом нет ничего такого.       — Я — не вы.       Я смотрел на него со своего места и не торопился вставать. Он по нраву своей эффектной юности хотел, наверное, сбежать сам, без меня, и я не вздумал бы его в этом стеснять: пускай, думал я, проживает свои порывы театрально, так, будто мог бы наблюдать их со стороны.       — Я всего лишь хотел сказать вам спасибо.       — Хах, — он спустился на одну ступеньку и оглянулся.       Смешавшись с сумерками, желтеющий фонарный свет лёг матовым полотном на его лоб, на яркие от вечернего холода щёки, на суженные, неестественно блестящие глаза.       — Да не за что, я же сказал. По правде сказать, ему очень нравилось, что это упрямое дитя было так трудно приручить, что у него были такие причуды, что он опять вырвался на свободу, чтобы перебеситься.       Я пытался размышлять, из-за чего он так упирался, что постыдного нашёл в своём браслетном жесте. Сентиментальность? Это всё, что я мог представить: куда уж юноше, у которого есть некая Жаклин, дарить такие вещицы священнику, своему куратору «в два раза с малым» старше него. А его возраст — возраст двойственности, когда естественная человеческая сентиментальность не научилась уживаться с ранней мужественностью, когда любой просчёт поддевает, когда и робость и бравада кренят неустойчивую конструкцию личности, ведь для него это не время компромиссов — это время рубить с плеча.       Однако чем мы с ним точно не грешили, так это топорной, плоской иерархией отношений. Потому и задавать банальные вопросы не хотелось: зачем вы врёте? зачем вы пили? зачем вы подрались? Нет, я бы себе на его месте не ответил.       Элиан, вполне умный, если давал себе на это шанс, должен был знать: если он кого и обманывает своим упрямым «это не я», то лишь себя.       Его трогательная привязанность ко мне — а чем, если не привязанностью, это было? — наверное, сбивала его с толку. Своим протестом он боролся не со мной. По крайней мере, именно это я в нём видел: абсолютную неловкость после того, как он отважился уступить порыву и сделать подарок. Он в этом противостоянии и есть герой, а я не более, чем рождённый случаем соучастник, второстепенный персонаж его драм.       Обычно Элиан говорил со мной уважительно и при этом вольно, а неподдельным вольностям трудно обижаться: они дороже угодливых личин.       Но придумать себе, что я намерен довести его до ручки — это было о чём-то другом. Я часто — посреди дня или ночи, в разгар подготовки латинского отрывка из Вульгаты или перед сном, — возвращался к подобным фразам и слышал в них одну только недосказанность. Как щелчок по носу замечтавшемуся мне, говоря: не воображай, будто всё обо мне знаешь.       С другой стороны, после происшествия в моём кабинете он больше не обращался ко мне по имени. А это ведь и значит любить.       Мы оба хранили в памяти слова друг друга, следовали им, как если бы нам нашёптывали их над ухом. Потому, снова не находя покоя в плену подушки и одеяла, я пришёл к выводу: раз уж Элиан не хотел признаваться в подарке, раз он отрицал без жеманства и после каждого своего «нет» ставил откровенную точку, мне стоило это принять.       Следующим утром я не надел браслет.       А когда Элиан поймал меня с этим и скупо выспросил, где он — даже не уточнил, о чём речь, так и назвал его просто «он», — я так же скупо ответил: «В шкатулке». Почему? Да потому, дитя моё, сказал я, что не знаю я, от кого он, не могу я обвешиваться безделушками без смысла и сам по себе он, браслет, ничего для меня не значит.       — Красивый, но пустой, — добавил я, — ради него не захочется умереть.       А потом были зимние каникулы, была Пасха, была несмелая апрельская весна и подготовка к экзаменам. Всё забылось, и я, по правде сказать, не жалел. Полностью поверить Элиану — не поверил, но и думать о браслете перестал.       В некий день на большой перемене меня вызвали в учительскую и встретили дюжиной женских глаз.       Общество собралось несколько спонтанное, а это означало, что собралось наверняка не из-за меня, а то и вовсе не имело целью собраться. В частности, я не заметил Нуар и не догадывался, кто и по какой причине намерен ругаться.       В глубине, на краю одного из столов сидела Лафонтен, в моложавой манере раскачивала балеткой над полом и глядела на меня, спустив очки на кончик носа, губы собрала в тугой узелок. Это, решил я, чтобы не улыбнуться. Предположение успокоило меня.       Она, не вставая, хотела отдать мне пару тетрадных листов, и мне пришлось подступить, чтобы принять их, оказаться в самом центре.       Первая страница оказалась пуста, и я с резким — в безветрии застывшего внимания — шелестом её перевернул.       — Сочинение. Ваш Юнес написал, — раздалось сбоку.       Взгляд Нери бурил меня из-под распавшейся на две части чёлки.       Внутри импровизированной двулистной тетради были всего две строки. Первая — название темы: «О дружбе». Вторая строптивым почерком гласила: «Дружба — это фикция. Конец».       Общество жаждало реакции, а я перечитывал и в пятый раз, и в шестой, и… Наконец закрыл.       — У моего Юнеса, — я подражал интонации Нери, — самобытный склад ума.       — У него аттестат на носу.       — И бесстрашный, — согласился я. — Я с ним поговорю.       Лафонтен, очевидно удовлетворившись моим выступлением, встала и прошла к двери.       — Не проводите меня, отец?       На пороге я пожелал коллегам хорошего дня и вдруг наткнулся на расплывчатый силуэт в углу учительской, к которому всё это время стоял спиной. Нечёткие линии оформились в неподвижную, отстранённую Виолет. Я кивнул. Она смотрела прямо на меня и всё же вскользь мимо, вроде тех портретов, которые развешаны в директорском кабинете.       Лафонтен о сочинении сразу забыла. Заварив нам «бодрящий чай из лимонного тимьяна, розмарина и мяты», следующие часы она посвятила профориентации Элиана: составляла проект, объясняла тонкости и по каждому поводу советовалась со мной. Мы безоговорочно сошлись на естественных науках.       Помимо того я, с присущей мне — и не вполне праведной, но вполне осознанной — гордостью сообщил, что Элиан вступил в сделку с ван Дейком: он «напишет» калькулятор для формул и сдаст экзамен по математике с помощью него.       «Я умею договариваться», — с напускной кичливостью добавил он тогда, рассказав мне про свой план. — «Вот как? Почему же вы раньше ни с кем не договаривались?» — «О чём?» — «О том, что вас не устраивало». — «Меня всё устраивало. Всегда».       С каждым днём Элиан, которого так ругали, всё больше превращался для меня в миф. Потому ли, что он менялся, а мифотворцы в учительской за ним не поспевали, или потому что такова участь мифа, стоит реальности его заместить… По крайней мере, я всё меньше полагался на записи Круара в досье и все больше, глядя вблизи на Элиана, писал сам.       Лафонтен между тем пришла в восторг от идеи с калькулятором.       Я и сам восторгался самобытностью его ума: в этом я не преувеличил, а скорее, раскрыл посторонним умилительный секрет.       К примеру, однажды я встретил Элиана в библиотеке. Он, как обычно, сидел за компьютером и, подперев щеку рукой, всматривался в три строки кода. Когда днём позже я вновь заглянул в библиотеку и нашёл его в той же позе, опять всматривающимся в код, то не преминул пошутить: «Вы со вчера расшифровываете это хокку. Я могу чем-то помочь?»       Само собой, строки кода не обязательно были теми же, но для меня невозможно было их отличить.       Элиан моей шутке не рассмеялся. Он даже не скорчил вежливую улыбку, какую корчит молодёжь, стыдясь про себя отсталости старших. Вместо этого он сказал угрюмо и серьёзно:       — Буду смотреть на него до тех пор, пока не пойму.       Это означало, что я, кажется, ткнул пальцем в небо: всё-таки это был тот же код.       — Наблюдение глазами… или умом? Вас кто-то научил такому подходу?       — Что?       — Может, стоило бы почитать теорию.       — Я читал. Теория, как бы это сказать, — он поводил в пространстве рукой, видно ища слово, — отдаляет от сути. Сложно описать. Научите кого-нибудь кататься на велосипеде по инструкции — у вас не выйдет. То же и здесь. Это как вы понимаете Бога исходя из вещей.       В другой раз он заявил, что Святое Писание — это спецификация в художественном стиле, написанная на основании поведения системы и без доступа к исходному коду. Я попросил его повторить. Тем не менее, выучив фразу наизусть, я всё ещё вижу в ней витиеватое мироощущение, а не оригинальный смысл. Её смысл мне, как и исходный код, недоступен. Однако, если достаточно долго на эту фразу смотреть…       Нужно ли мне было понимать? Мы, я думаю, способны оценить красоту поэзии, позволяя танцу звуков увлечь нас в сумбурный пляс, даже если нам не знаком её язык.       Ближе к концу рабочего дня я получил сообщение в мессенджере от Виолет. Она ни с того ни с сего написала, что Элиан ревнует меня к ней.       Господи, подумал я, ещё одна головоломка, но эта — совсем без теории и подсказок. А я ведь собирался закончить пораньше, сходить в булочную, заглянуть в Сент-Ур и почитать дома книгу. Но неизбежный взгляд Виолет преследовал меня из учительской на протяжении всего дня — и вот настиг.       Когда я спросил, сам ли Элиан признался ей в этом, выяснилось, что они беседовали о бакалавре естественных наук. На вопрос о том, почему Элиан выбрал именно это направление, он сказал что-то в духе: «Хочу присмотреть за вами, чтобы вы не склонили отца Дюфо к греху».       От сердца отлегло. Если бы Элиан пытался нападать, это не было бы похоже на неумелый флирт.       «Он заигрывал с вами, и у него не получилось. Трюк с помадой устарел, — ответил я и вдогонку отправил ещё одно сообщение: — Я попрошу его больше так не делать». Затем торопливо выключил ноутбук и ушёл из Сен-Дени с лёгкой душой.       На следующий день я решил заняться сочинением Элиана. Заглянул в расписание и отправился на перемене к самобытному писателю, пригласить его после уроков к себе.       Завернув в коридор, ведущий прямиком к нужной аудитории, я остановился. Передо мной хаотично сновали ученики, все в идентичной бело-серо-зелёной форме, такие, каких я видел каждый день. Но я смотрел сквозь них.       Дверь кабинета третьеклассников истерично распахнулась. В коридор выбежала Моника Фернандес. За ней нарисовался Элиан.       Фернандес, по-видимому, что-то крикнула, но слова затерялись среди множества других. Я стал подходить.       Элиан требовательно протянул руку, по шагу приближаясь, а Фернандес ровно на шаг отдалялась от него, они вдвоём — отдалялись от меня. Я смотрел немое кино, фоном для которого, вместо музыкального сопровождения, служил звонкий плеск голосов.       В мгновение, стоило Фернандес замешкать, Элиан подскочил к ней и дёрнул за блузку. Фернандес на это оттолкнула его и, показав средний палец, рванула прочь, по коридору за угол. Элиан — за ней, а за ними — я, священник, изошедший в панике по́том. Я вдруг бежал без желания догнать их, ведь совершенно не знал, как в этом случае себя вести.       Раз — и угол позади.       Коридор, безлюдный, с рядом окон без жалюзи, как в ином измерении: по-дневному светлый, но оцепеневший, будто спит. Переступив его черту, я отделился от суматохи. Помимо навеки запертого подсобного помещения, оттуда можно было попасть лишь в уборную.       Драка с Маэ меня тоже пугала, но по-другому.       До момента, пока я не различил вопли Элиана из женской уборной, пока мне не оставалось ничего, кроме как открыть дверь, я был уверен: он ни за что не сотворит того, чего я не буду в состоянии простить.       Но червоточина сомнения углублялась. Причинить вред девочке — на это бы моего милосердия не хватило.       Вычищенная до глянца плитка слилась перед глазами в белый ореол и окаймила картину: Элиан, как одержимый, едва не прислонился губами к туалетной кабинке, то зло шипел, то впадал в рёв, угрожал, приказывал выйти.       А я, из лихого любопытства, стоял позади, взглядом вперившись в его спину.       Ткань рубашки обхватывала напряжённые плечи. ^Автор устала повторять, но, как вы поняли, если вы читаете это не на fiсбук, то, вероятно, текущий ресурс пытается украсть ваши данные и/или продать то, что можно получить бесплатно и абсолютно легально^ Он замахнулся и так замолотил кулаком в дверь кабинки, что заскрипели петли. Фернандес ойкнула. Его ярость заполнила гулкое пространство: «Выходи, сука! Выходи, выходи, выходи!»       Я на мгновение зажмурился.       Безжалостно, как учёный, ради эксперимента терзающий мышь, я умерщвлял остатки своего благочестия — не двигался с места, не пытался его остановить. Когда дело касалось Элиана, хорошего и плохого, невинного и порочного для меня, полагаю, не существовало.       «Так вот о чём они говорили, — тарабанило в висках, — так вот что они имели в виду». Вот каким был он прежде. Миф остался бы мифом, если бы я, стоя там в бездействии, не позволил ему воплотиться в жизнь.       — Элиан, — окликнул я.       Он, ни дать ни взять, орал. Я перестал себя слышать.       «Я же прикончу тебя, идиотка, вылезай!»       Он резво шагнул назад, расставил локти. Мне достаточно было сделать одно усилие, чтобы тронуть его. Всего секунда. Я понял, чего не понял бы ещё полгода назад — он намеревался бить ногой, он был на грани: правое колено приподнялось, левое подогнулось…       — Вылезай! — рявкнул он в который раз.       — Юнес!       Под стать ему я повысил голос.       Он оступился, точно дуновение отдалось в нём колебанием.       — Эй! — Я не церемонясь развернул его за плечи. — Очнитесь!       Он уставился на меня круглыми глазами, приоткрыл рот, но по-рыбьи не издавал ни звука.       Я разжал пальцы и прошептал: «В коридор, быстро». Прогонял его не из уборной, а из его тиранского амплуа. И, может быть, совсем немного — с собственных глаз долой.       Он сорвался. Хлопнула дверь.       Фернандес зашевелилась в кабинке, только я оповестил, что жду.       Крест-накрест обнимая у груди нечто прямоугольное и чёрное, она выступила вперёд. Это был Элианов блокнот, тот самый, в котором он иногда записывал за мной. Фернандес покорно мне его отдала и сама поскорее выбежала из уборной.       Уткнувшись в сложенные руки, Элиан сидел в коридоре на корточках под окном. Солнце пронзало воздух, отражалось от пылинок и ползло по стенам, так что можно было подумать, он выбрал самое тёмное место, лишь бы я, ослеплённый, просто ушёл.       Устроившись у подоконника, я протянул ему блокнот.       Он искоса зыркнул, забрал его и вмиг швырнул по полу прочь. Опять спрятал лицо и засопел.       — Значит, всё это было не ради него? — спросил я.       — Не ради.       Тут я понял: он плачет. По крайней мере, что-то заставило его голос дрожать.       Что ж, такое бывает, думал я, нет в этом никакой беды. Мы не до конца осознаём, что делаем, пока кто-нибудь нас за этим не заметит.       — Из-за тупой овцы, — пробубнил он куда-то в пол.       — Прошу вас, хватит.       — Да, хватит! — он поднял голову и снова покосился на меня. — Хватит соваться, если не разбираетесь.       Я молчал. Хотелось забыть его приказной тон — и чтобы все мифические создания вернулись в мифическую реальность, к недовольной Нуар. Я не представлял, как разговаривать с таким Элианом.       К счастью, он тоже опомнился и сбивчиво добавил: «Это не о вас».       Раз не обо мне, я решил притвориться, что ничего не слышал, и продолжил свою мысль:       — Может быть, вы ей симпатичны.       — Симпатичен?       Он больше не поглядывал из подо лба: упёрся макушкой в стену и смотрел на меня снизу вверх совершенно открыто, как на дурака.       — Ей симпатично в этом туалете трахаться с Маэ. А мне даже мочиться было бы там противно. Вот это пыхтение, без брака, без благословения — ужас, правда?       Я безотчётно глядел в его лицо: страдальческая гримаса, которую он нацепил в уборной, принадлежала тирану, уронившему маску справедливости — как долго и убедительно он прикрывался ею при мне; а это лицо, с высохшими слезами, принадлежало мальчишке, которого я, пожалуй, знал. И говорил он то, чего я вполне ожидал бы от него.       Но чего он этим добивался? Хотел смутить меня? Или перенаправить моё внимание со своего поступка на распущенность Фернандес и Маэ? Уж как будто он не догадывался, что другие меня не волнуют.       Загромыхал звонок.       Назначив Элиану встречу в кабинете после уроков, я удостоверился, что он, подняв с пола блокнот, зашёл в класс, а затем и сам поплёлся к себе. Сколько всего может случиться за каких-то пять минут.       Кроме прочего, я обнаружил, что потерял восприимчивость к страшилкам, вроде добрачного секса и непристойных словечек. Я ведь внедрился в частный пансионат с высокоморальными устоями и, как говорит Лафонтен, педагогическими принципами, а не в государственную школу неблагополучного района. Стало быть, мораль светского мира была не тем, чем я её считал.       На всякие устои кто-нибудь да посягает; куда важнее понять, за какие из них стоит бороться. Мир из школьных окон выглядит не так, как из окон церкви — не окрашивается и не дробится, как витраж: одно явление перетекает в другое неделимым спектром; сад Сен-Дени буйствует и благоухает в сотне метров от подвала иностранного корпуса. И сад, и подвал, и мы, соглядатаи, не за пределами, мы — неотъемлемая часть этого всего. А судить о всяком изнутри — не то же, что судить снаружи.       Поразмыслив о том о сём, я вернулся к делам более насущным — к стычке между Элианом и Фернандес.       На поверхности всё было довольно просто: Фернандес отобрала у Элиана блокнот — он разозлился. Другое дело, что в их возрасте интерес обычно выражают иначе. Потому ведь Элиан так на меня и посмотрел: симпатия? детский сад это, а не симпатия. Да, он был прав.       «Дружба — это фикция» — я перечитывал это вновь и вновь, пока не понял: если в события вмешивалась девушка, будь то Фернандес или призрачная Жаклин, она имела отношение к Маэ. Казалось, вот он, ключик к ящику Пандоры.       Элиан явился с дневником под мышкой в момент, когда я дочитал имейл от архиепископа (тот просил меня летом, когда буду проездом в Париже, зайти к нему). Он не занял козетку, не стал с порога разглагольствовать, васильковый взгляд не сверкал.       Сел напротив. Кроме внезапной усталости, в его выражении я ни за что не мог зацепиться. А когда выложил на стол сочинение, он надул щёки:       — Что мне вам ответить?       — Я ещё ничего не спросил.       — И так всё ясно, — дичился он. — Я снова разочаровал вас. Какая новость. Смею писать что думаю, охренеть.       Я тем временем придвинул листок к нему.       — Почему вы не дописали?       Элиан умолк, волком уставился на свой почерк, как на предателя. Я произнёс дружелюбнее, воображая, что интонацией глажу его по горячей затюканной голове:       — Из-за этого вас обвиняют в бунтарстве. Они правы? Пожалуйста, допишите. Помогите мне понять.       Он стащил лист со стола и встал. Холодно поставил в известность — не иначе, — что допишет и вернётся. И исчез.       А через минуту опять вторгся, с силой закрыл дверь, как если бы та была преградой и он в нетерпении её сокрушил. Влепил листок в столешницу, сверкая глазами. Как долгожданный рассвет после кошмарной ночи. Я его опять узнавал.       — Они вас тоже задалбывают? Что бы вы ни сделали, им всё не так?       Я предположил, что это об учителях.       — Нет, конечно, — и я улыбнулся, — всё не настолько плохо.       Но Элиан, упираясь руками в стол, выпалил:       — Да! — И ещё раз, будто до меня не дошло: — Настолько!       — Что вы имеете…       — Господи, отец, — на свой лад закатив глаза, он уселся обратно на стул. — Вы правда этого не видите? Честно? Они считают, что вы такой же, как и я. Безнадёжный.       — Что вы, дитя моё, я полон надежд.       — Не в том смысле.       — Хорошо. — Он, по-видимому, не понял намёк, и я сказал иначе: — Чужие надежды у меня не на первом месте. Если бы я оправдал надежды своего отца, знаете, где бы я сейчас был?       — Вас сравнивают со мной, — настаивал он. — Это же бред сивой кобылы. Кто вы и кто я. Они вам на меня даже жаловаться не хотят, думают, вы мне всё с рук спускаете.       — Прямо-таки не хотят? — Я тронул листок: — А это тогда что?       — Ай, — он махнул рукой, — это ерунда. Нужного количества слов не выжал. Выжал бы — Нери плевать хотела, что я там пишу. Ей это, ну, для галочки. Короче, дело не в том.       — Послушайте, даже двух одинаковых снежинок не бывает. А для глаза они все — одно и то же. Что это меняет?       — Что-то меняет. К ним относятся так, как будто различий нет. А я… Мне до вас, как это сказать… не дотянуться, что ли.       Он помолчал, рассматривая свои ногти. Затем поднял на меня взгляд и сидел с жалостливым и в то же время дерзким видом. Это сложно описать.       Я, наверное, выглядел так же, когда сообщил отцу, что собираюсь поступать в Парижскую семинарию. Моя дерзость причиняла мне неудобство, неестественно ложилась на тон голоса и выражение лица: я не так уж часто протестовал открыто, ещё реже требовал чего-то и никогда не заявлял, что будет по-моему и никак иначе. Но насчёт Парижа я подразумевал именно это.       У Элиана с умением дерзить проблем нет. Загвоздка таилась в чём-то другом.       — Я нахожусь в метре от вас, — пошутил я, чтобы он перестал супиться. Весь этот повод, по которому он сотрясал руками, казался мне надуманным, пусть и неожиданно трогательным. — Дотянетесь, если захотите.       — Имею в виду, что…       И он снова сказал всё то же, разве что обернул это в новые фразы.       Подобное он утверждал о Виолет: ей до меня не дотянуться. Не терпелось спросить, на какую такую вершину он меня поместил. Но, слушая дальше, я отбросил воспоминания. В настоящем водопад его эмоций точил лишь два берега — мой и его, разливаясь и соединяя, и мне не хотелось его прерывать.       Элиан вскоре обосновался под распятием на подушке и совсем увлёкся монологом: морщил нос, передразнивал Нуар, цокал языком. Это он здесь хозяин, думал я, а я — его зритель и гость.       — В общем, говорю же, — как бы в заключение повторил он уже без колебаний, — я вам не ровня.       Может быть, в иной ситуации я бы ответил, что ему, не сравнимому со мной, не о чем жалеть, он ничего не потерял. Да и не похоже было, чтобы он стремился подражать мне.       Но его слова звучали так сладко, что я оставил эти мысли при себе.       Я, казалось, парил в тëплом эфире, убаюканный мелодией его голоса, его искренностью; стул подо мной и полированная поверхность стола, сочинение, где гладкость страницы нарушил его почерк, бумажные поры, залитые высохшими чернилами — я знал об этом всём, но не чувствовал, предметы вокруг меня рассредоточились, растворились, оставив после себя только зыбкие контуры.       Недремлющая часть меня предостерегала, что это может оказаться ухищрением Элиана: мы — не одно и то же, говорит он, но смотрите, мы вместе, как бы против остальных, такие непонятые… А закончится всё словами: «Давайте без замечания». Я бы, наверное, рассмеялся.       — Месье Круару на вас жаловались?       — Постоянно.       — И что он с этим делал? Сразу писал в дневник?       — Он… говорил со мной. Ну, знаете, как психологи говорят. Задаст умный вопрос, а мне потом распинаться.       Мои подходы принципиально не отличались. Да и, если быть честным, Нуар и ван Дейку было безразлично, пишу ли я в дневник, веду ли беседы с Элианом или молюсь за него: они едва ли обращались ко мне узнать, что я предпринял после их жалоб. Им, как и мне в своё время с Маэ, нужно было лишь разделаться с ответственностью, переложить её на кого-то ещё.       Элиану, конечно, чудилось, будто всем до него есть большое дело, а вместе с ним и до меня — так, наверное, слепит актёра прожектор на сцене. Но сказать ему об этом в тот момент было бы таким же кощунством, как вдруг явить перед актёром пустой зал.       — Я тоже с вами говорю.       — Это другое.       Он откинул голову на стену и посматривал то в потолок, то куда-то в окно.       Там, должно быть, флегматично колыхались кроны деревьев, вплетались в закатные лучи. Я мог лишь представлять. Оскудевшие движения Элиана, капризная нижняя губа, даже щелчки в запястьях, будто суставы из пластмассы — всё это меня гипнотизировало.       Он продолжил:       — Круар не высказывал мне своего мнения. Он только спрашивал. Складывалось впечатление, будто я говорю сам с собой. Я видел его на том же месте, где сейчас вы, но всё равно… было как-то пусто. Даже если бы я хотел ему угодить, ну, знаете, в благодарность за терпение, что ли — я не мог, не знал как. Поначалу это было прикольно: никто не диктует, как себя вести. Но потом… Когда долго говоришь сам с собой, начинаешь сходить с ума. Может, потому я и делал всякое, и на меня за это, само собой, жаловались. Я однажды, после кое-какого случая, спросил у него: что мне, по-вашему, нужно сделать? Извиниться? А он такой: а ты сам как думаешь, что тебе нужно сделать? Блин, да если бы я знал, не спрашивал бы.       Он, как в неком разочаровании, покачал головой.       — Месье Круар доверял вам и не хотел на вас давить, — предположил я.       — А я? Чего хотел я?       — Наверное, больше его личного внимания? — Я пожал плечами и улыбнулся. — Я бы истолковал это так.       — Видите, — Элиан тоже улыбнулся. — Он бы на это ответил, что не читает мои мысли.       — Так, может быть, это вы до месье Круара не могли дотянуться?       — Может быть. Чтобы разобраться, мог или не мог, для начала надо было понять его, знаете, как личность. Он мне на это шанса не дал.       А меня Элиан, значит, понял. Уж не это ли он утверждал?       В целом я не мог избавиться от чувства, будто в течение всего разговора он пытался вытащить меня на сцену: рассуждая о Круаре, он противопоставлял его мне. Каким, по мнению Элиана, не был или был Круар, был и не был я сам.       — Так что насчёт вас? — Я намеренно вернулся к прежней теме. — Вы встревали в неприятности, чтобы привлечь внимание месье Круара. При этом моего внимания вам, кажется, хватает и в неприятности вы ввязываетесь не так часто. По-моему, здесь нет противоречий.       — Вам на меня не жалуются. — На его лице отразилось довольство, будто он обвёл меня вокруг пальца. — Это не одно и то же.       — Возможно, вы повзрослели и больше не творите того, на что стоило бы жаловаться.       — Честно?       Я ждал, что он продолжит, но Элиан молча глядел на меня. Даже разминать суставы перестал.       Я бы, само собой, согласился на его «честно»: какой дурак выберет ложь?       Теперь мне ясно, что его вопрос означал две вещи: во-первых, мои догадки были неверны; во-вторых, правда мне бы не понравилась.       Возможно, было и кое-что третье: Элиан стремился в чём-то мне признаться и в то же время так этого не хотел, что добивался от меня просьбы. Ему нужно было поставить себя в положение, когда он не смог бы мне отказать.       Всё это я понимаю лишь сейчас, а тогда — я бы согласился, я бы о честности попросил. Но в дверь постучали и в проёме возникла Виолет. Она ахнула и с порога спросила, нет ли у меня жара.       «Вы покраснели», — подсказал Элиан. Я потрогал лоб и щёки. Надо было получше проветрить, думал я.       Виолет тем временем вытянула шею и заглянула за распахнутую дверь. Элиан осклабился со своим классическим «здрасте».       — У меня тут сеанс терапии, — поспешил он заявить.       — Если что-то срочное… — начал я.       — Там погода хорошая, — ответила Виолет так, будто мы с Элианом могли об этом не знать. — Я нашла беседку за школой.       — Она моя, — опять выдал Элиан.       — По-вашему, Юнес, здесь всё принадлежит вам?       — А что, вам?       Она скрестила на груди руки и перевела взгляд на меня. Я бы сейчас же встал на её защиту, если бы не заметил тень усмешки на её губах.       — Уже почти восемь, — добавила она нарочито дружелюбным голосом, — отцу Дюфо давно пора отдохнуть от вас.       — Мадам, я как раз собирался побеседовать с Элианом, — и я, как это называют, многозначительно посмотрел на неё.       Виолет, наверное, меня поняла и пожелала нам хорошего вечера. Обошлось без выяснений.       Когда мы вновь остались вдвоём, Элиан поднялся, потянулся и прошёл к окну, чтобы открыть его пошире; так и продолжил там стоять.       Тогда я и поинтересовался, почему он считает, будто Виолет может склонить меня к греху.       — Да не считаю я, — бросил он не оборачиваясь.       — Зачем же вы так ей сказали?       — А зачем задавать тупые вопросы? Почему я выбрал естественные науки. Ну действительно, для этого же нужна особенная причина. Ха, надо было сказать, что я влюбился в неё.       — О нет, пожалуйста…       — Тогда в ван Дейка. — Я рассмеялся, а Элиан, наоборот, спрятав руки в карманы, серьёзно спросил: — Что, если я не шучу?       — Тогда мне жаль вас.       — Жаль?       — Ван Дейк в вас точно не влюблён.       — А, ну конечно. Он в себя влюблён. Слушайте, вы же хотели знать? — Он оглянулся. — Я расскажу.       Я не понимал, о чём он, но каждому пониманию — своё время. Между «не знать» и «знать» я, разумеется, всегда выбираю второе, даже если потом приходится страдать. Это, по-видимому, отголосок греха Евы.       Элиан снял кеды и с ногами взобрался на козетку.       — Всё началось с того видео, помните? — Он стал растягивать фаланги пальцев, выкручивая их и так и эдак, снова до щелков. Речь шла о порно-видео, которое он воспроизвёл на уроке Рюшон. — Это был Маэ. Это он прислал. Он хотел… Знаю, это звучит странно, но он собрался разойтись с Фернандес и хотел, чтобы я кое с чем помог.       Историю, последовавшую за этим, по справедливости можно назвать первым откровением Элиана.       Согласно плану Маэ, Элиан должен был обработать видео в компьютерной программе, подставить в него фото Фернандес, а Маэ — распространить это по школе (в качестве шутки, не более).       Вероятно, это было бы противозаконно, и если бы я улучил момент, предупредил бы об этом, но Элиан погрузился в рассказ так глубоко, что я не смел его перебивать.       — Фернандес, она гордая. В пятом классе, помню, она как-то явилась на физкультуру без спортивной формы. Так Мирей, — вы его не знаете, до вас ушёл, с усами такой, — заставил её бежать тридцатиметровку в юбке и в туфлях. Она и побежала. Ближе к финишу у неё то ли ноги заплелись, то ли ещё что, она споткнулась и как полетела — физиономией прямо в траву. Юбка задралась. Я думал, подохну от смеха. Мирей подошёл, подал ей руку, а она встала сама, отряхнулась — и как вмажет ему, прямо по его усам. Месяц не разговаривала с нами, с Миреем — больше никогда. Ну, угадайте теперь, что было бы, если бы я сделал то видео и Маэ показал его всем своим дружкам.       — Но вы не сделали.       — Сначала я согласился. По привычке, может быть. Его идеи не всегда были такими идиотскими, как эта. Я от Фернандес тоже не в восторге, но расставаться так — это по-свински, что ли. И я тянул, тянул, искал отговорки: дома, при родителях, я этим заниматься не могу, в библиотеке здесь — ну, тоже. Потом это, можно сказать, забылось. К Рождеству я обещал ему принести виски, то самое, в последний раз. Он хотел выпить его со мной и Мишель в подвале. И я знал, что рано или поздно он вспомнит об этом видео, решит повыделываться перед Мишель. И я… Выдумал повод не задерживаться. Сказал, что мне нужно встретиться с вами, что… вы назначили мне встречу, и я не буду, не могу много пить. Вот и написал вам записку.       Он умолк, рассматривая стену напротив козетки, расписанную горами, бабочками и лавандой.       — Значит, в тот вечер вы ни о чём конкретном не планировали со мной говорить?       — Я… — Он набрал побольше воздуха, но только выдохнул его. — Я бы что-нибудь придумал.       — Но вы не пришли.       — Не пришёл. — Он не то чтобы подтвердил мои слова — он, скорее, не отрицал их. — Я хотел. Мы… были в подвале. Мишель вышла. Она…       Он опустил локти на колени и потёр глаза, затем — виски, как будто вспоминая.       — Ей, наверное, позвонили. Мы с Маэ остались одни. Он улёгся в ванне, я сидел на перевёрнутом ведре, как сейчас помню. Он, конечно же, заговорил о видео. Я честно ответил, что это тупо и низко, что если он хочет бросить Фернандес, то пускай скажет ей в лицо. Он начал скулить, что она истеричка и не даст ему покоя, если он её не оттолкнёт чем-то таким… Мерзким. А после видео она и одним воздухом с ним дышать не захочет. И тогда я посмотрел на время. Была только четверть десятого. Но я сказал, что мне пора: надо проветриться перед встречей, зайти в туалет, жвачку пожевать — ну, знаете… Надоело сидеть с ним. Всё надоело, его нытьё и жалобы, вечные указки: Юнес, сделай это, пойди туда, скажи вот так — а я тут, не пачкаясь в дерьме, понаблюдаю. Серьёзно: половина из всего, за что мне попадало, — это его идеи. Раньше они мне хотя бы нравились, а сейчас… Короче, я сказал, что мне пора. И тогда он завёл эту новую тему. О вас.       Ссутулившись, он спрятал лицо в руках.       — Всё в порядке, — подбодрил я. — Если вы не готовы…       — Он спросил, что вы от меня хотите, — глухо проговорил он сквозь ладони. — Я сказал, что не знаю. И он начал: ой, это подозрительно, вечером после праздника, в моё свободное время вызывать меня на разговор… Так смешно, — он посмотрел в окно, — я хотел, чтобы он прямо сказал обо всём Фернандес, а сам продолжал врать. В общем, я решил, что не пойду. Мне не нравилось, что он… как он это воспринял. На самом деле это я во всём виноват, но выглядело, будто вы. При этом я не мог сдать назад, это превратилось бы в чёрт-те что. И в то же время я знал, что Маэ зацепится за это, за эту нашу с вами встречу, и будет доставать меня расспросами. Такой вот он человек. Что бы я ему сказал? Вот я и передумал идти. Проще было выпить с ним всю бутылку и потрепаться о Фернандес, о Мишель… Проще было бы сделать это тупорылое видео, чтобы он отвалил от меня. Но потом…       Он запнулся.       Я был уверен, что окончание истории мне известно, и хотел остановить его. Но Элиан вытащил из кармана зажигалку и спросил:       — Здесь можно курить?       — Простите? — я даже усмехнулся. — Как вы себе это представляете?       — Он сказал, — Элиан стал зажигать и гасить сине-оранжевый огонёк, — сказал, что я должен встретиться с вами и, скажем так, вывести на чистую воду. Ни видео, ни Мишель с Анной — вообще-то это всё из-за Анны — его больше не интересовали. А я, говорю же, не хотел. Нарочно пил и пил, чтобы он сам никуда меня не пустил. А он обернул это в свою пользу: мол, даже лучше, если я напьюсь, потому что это якобы развяжет вам руки и…       — Наконец-то, — вставил я, — наконец-то вы говорите об этом.       — А? — он растерянно посмотрел на меня.       — Вы попытались, так ведь? — Вот о чём я по-настоящему хотел знать. — В общежитии, в вашей комнате. Ваше выступление на кровати — это был план Маэ? Вы проверяли меня?       Он сглотнул и мотнул головой.       — Я не помню, — тихо сказал он. — Я не собирался ничего такого… Мне не нужно вас проверять. И Маэ я ничего не обещал. Я даже не сказал ему, куда иду. Просто ушёл побродить по стадиону, потому что… меня тошнило от него. Если бы я ещё немного посмотрел в его рожу, я бы её разбил.       — Вы разбили, — напомнил я.       — Я не хотел. Но утром он прислал мне сообщение. Спросил, как всё прошло. Я проигнорировал. А за завтраком он снова заговорил об этом и, в общем…       — Вы опять защищали меня?       — Если бы вы его слышали, вы бы тоже ему врезали.       — Что он сказал?       — Без разницы. Он это заслужил.       Я не намеревался с ним спорить и, как он выразился, доставать расспросами. Действительно, это не имело значения, это было позади.       Правда, на этом загадки не заканчивались. Я всё ещё не мог разобраться, зачем Фернандес потребовался блокнот Элиана, и надеялся, что он упомянет и об этом.       Поскольку этого не происходило, я задал вопрос сам. Элиан без большой охоты ответил:       — Откуда мне знать.       — Вы не пытались поговорить с ней?       — Пф. — Он скривился. — Это моя личная вещь. Не о чем здесь говорить.       Молча согласившись, я подошёл с другой стороны: «Что случилось бы, если бы она его прочла?».       Он на это мгновенно отрезал:       — Такое лучше не читать.       Я выдержал его внезапно острый взгляд.       Солнце уже закатилось за деревья, обстановка в кабинете остыла и посерела, и стоило бы включить свет. Но выражение Элиана, как маска, расчерченная вертикальной линией тени, приковало к себе.       Правый глаз поблескивал, ровную полоску рта завершал впалой точкой уголок. Левая часть лица могла изображать что угодно. Как тогда в беседке, когда я его «доводил до ручки», сумерки отняли у меня все оттенки его чувств.       Я сообразил, что впервые за всю беседу приблизился к настоящей тайне. Но Элиан, превратившись в изваяние из живой материи, посылал сигнал: не твоё, Дани, дело. Оградился колючей проволокой, того и гляди вспыхнет разряд.       — Кронин, — зачем-то произнёс он.       — Кронин? — Я очнулся. Глаза защипало. — Ах да, Кронин. Погодите.       С неким облегчением я поднялся со стула и порыскал на книжных полках, вынул «Ключи царства». Но Элиан покачал головой, беря книгу из моих рук. В голосе почудилась улыбка:       — Там священник ведёт дневник. Помните? Когда я пересказывал сюжет Круару, он посоветовал мне то же самое — скажем так, изливать душу бумаге.       — Ах, вот вы о чём.       — Это что-то типа писем моему брату.       — У вас есть брат, — бестолково пролепетал я. Я, конечно, читал об этом в досье, и, кажется, Нуар что-то говорила…       — Он умер.       — Упокой, Господи, его душу.       Перекрестившись, я различил шёпот Элиана: он сказал мне спасибо, едва ли выдавил из себя и потупился в пол. Вот как, думал я, смерть близкого человека пробивает толщу неверия.       Он поёжился, и я закрыл окно. Вместе с этим кабинет наполнился густой тишиной, отдающей в ушах звоном.       — Я злился на него. Несправедливая, идиотская смерть. Он мог бы её избежать.       — Элиан, — позвал я ласково. Мне не хотелось, чтобы он вспоминал об этом на ночь глядя. Но он, конечно, меня не слышал.       — Круар сказал, если я буду держать это в себе, оно меня сожрёт. Одно время я даже ненавидел его: братья же так не поступают, не бросают друг друга, правда?       — Дитя моё, мы не выбираем свою смерть.       — Да-да, — он поднялся с козетки, в одних носках потоптался по паркету и стал обуваться, завязывать некогда белые шнурки. — Вы просто от меня устали.       — Вовсе нет. — Я любовался засеребрившейся частью его лица. — Мне жаль, что наши разговоры не бесконечны.       Согнутый пополам, стоя на одном колене, он зыркнул на меня. Я знал, что он мне, скорее всего, не поверил, потому и улыбался ему, готовый рассыпаться в других сантиментах.       Покончив со шнурками, он выпрямился.       — Придёте ко мне на день рождения? В июне.       — О, вы приглашаете меня?       — Брата у меня нет, — он стал демонстративно считать на пальцах, — с Маэ мы больше не друзья, я ни с кем не встречаюсь… Да, кажется, я приглашаю вас. Выйдем в город в среду, до самого вечера. До ночи. Согласны?       — Если мадам Лафонтен…       — Согласны? — повторил он, просверливая меня взглядом.       Сказать, что у меня не было выбора — солгать. Но выйти в город — это звучало занятно. Прежде, если я и ходил на прогулки, то в одиночестве, воображая рядом с собой Анри. Элиан был бы для меня не самой привычной компанией вне стен школы, но, после всего, что он мне доверил, разве я мог ему отказать? Я должен был хотя бы попробовать добиться разрешения от Лафонтен.       — Насчёт сочинения… — напомнил было я.       — Я допишу. — Он забрал листок со стола и, покидая кабинет, обернулся: — Без подарков, окей? Дома не поймут.       Поздним вечером, после молитвы, я отправился в постель. Лежал в темноте и думал, какой мирный сон ждёт меня: я так много сегодня узнал.       Ночь, паря вокруг непроницаемых растений, строений и объектов, сочилась в щели и окна и приносила разбухшие абрисы мне на потолок: попробуй угадай, что есть что. Но конструкция личности Элиана, разбившись на моих глазах, опять собралась воедино — во что-то знакомое и всё-таки новое. Осталось довинтить ещё чуть-чуть, думал я, чтобы он, такой как есть, развиднелся в этой мгле.       Однако, отвечая на одни вопросы, неизменно набредаешь на другие.       Вправду ли он меня не проверял? Пусть он так утверждал, подсознательно он, должно быть, уступил подозрению Маэ. Иначе что в самом деле случилось в его комнате на Рождество? А не признался мне, потому что боялся обидеть. «Да, — размышлял я, — вот оно как было». По крайней мере, это имело больше смысла. Прошёл ли я проверку? Или, может, это только начало? Ночь — бесконечная мистерия человека и бытия.       На следующий день Элиан что-то учуял по деловитости, с которой я — по-другому не сказать — ошивался у кабинета математики. Выспавшийся и похорошевший, он преграждал мне путь, хотел выведать, что может быть общего у меня и ван Дейка. Я похлопал его по плечу: «Кураторские дела».       Скромно постучав, я вошёл в кабинет так тихо, будто боялся потревожить самого занятого в мире человека.       Над пустыми партами реял жёлто-прозрачный послеобеденный свет, и казалось, что ничего неприятного не произойдёт. На доске пестрел график из двух чёрных осей и разноцветных — по цветам фломастеров — пунктирных линий; формулы в дробях наполовину стёрты, а по стрелочкам над латинскими «AB» я догадался о векторах.       Встав у учительского стола, я терпеливо разглядывал трудолюбивую голову ван Дейка. Под верхним, обманчиво густым, слоем волос просвечивалась кожа макушки, бледная линия размежевала причёску: как расступившееся перед Моисеем море.       Ван Дейк, должно быть, старше меня, и как, должно быть, ему претило называть меня отцом. Мне уже встречались такие люди в семинарии: они как будто бы родились вот такими «старше меня» и с уверенностью, что все велосипеды давно изобретены, а колёса вертятся лишь в одну — нужную — сторону и находятся на одной — незыблемой — оси. В случае ван Дейка все почести за велосипеды отданы абстрактной и точной науке.       Он оторвался от тетради и посмотрел на меня. Ему пришлось поднять голову выше, чем он с его ростом, вероятно, привык.       Степенный и важный, ван Дейк, думается мне, сердечно бы обрадовался на моём месте ученику, на роль которого я не годился хотя бы потому, что ни в велосипедах, ни в векторах особенно не разбирался.       — Чем могу помочь?       С учтивой деликатностью я поинтересовался, не будет ли месье так любезен поделиться со мной, как куратор с куратором, результатами воспитательной работы, проведённой с Маэ. Поводов накопилось достаточно: и драка с Элианом, и провокации на богословии, и — я готов был донести даже о видео, которое он едва не сфабриковал чужими руками.       Прежде, чем ван Дейк успел отделаться банальным ответом, я сам поделился: беседы с Юнесом регулярны, но он не единственный, кто причастен, и это заботит меня. А заслышав фамилию Фернандес, ван Дейк прочистил горло и поднял руку. Императорский жест. Я замолчал. В конце концов, это я нарушил его спокойствие, а не наоборот.       — Вам, отец, за деревьями леса не видно. Понимаю: если смотреть на одного Юнеса, на нём и свет клином сойдётся. А было бы у вас несколько подопечных, вы бы научились их не баловать. Вот вам рабочий совет. — Быстрым дуновением, как лёгкий сквозняк, усмешка задела уголки его рта и глаз. — Прекратите играть в адвоката дьявола и присоединяйтесь к нам. Мы все тут заняты одним делом.       Звучал он благожелательно и абстрактно. Потому я выдвинул стул из-за парты, подставил к учительскому столу и сел. Колени упёрлись в деревянную перегородку. В надежде, что пойму лучше, если продолжу разговор на одном с ван Дейком уровне, я спросил:       — Позвольте уточнить: каким делом?       В ответ я рассчитывал услышать, например, «кураторским» — это было бы вполне абстрактно и тем не менее точно, а главное, ван Дейку к лицу. Но он предпочёл выражаться туманно, как если бы в этом таилась интрига.       — Уточните в школьном уставе, — и он открыл очередную тетрадь.       — Полагаю, устав не противоречит кодексу образования?       Ван Дейк коротко глянул на наручные часы с золотистым циферблатом и перевернул страницу. Я продолжал:       — И полагаю, я правильно толкую постулаты об индивидуальном подходе. Или об уважении прав учащихся, или об умении определить угрозу их правам. Не назвали ли вы дьяволом закон страны?       Колпачок на ручке всё так же подёргивался и описывал бесформенные фигуры в воздухе, а стержень с мягким шорохом сеял «птички» и «минусы» по тетрадным полям.       — Скажу как мужчина мужчине: к Божьему закону вы апеллируете убедительно, я не удивлён. Потому, придя сюда со мной потягаться, вам стоило выбрать оружие, которым вы владеете лучше всего. Кодекс образования — не ваше. Я тоже могу напомнить вам о насилии, издевательствах и унижении достоинства учеников, а Юнес в этом замешан. Могу напомнить, что в таких ситуациях привлекают комиссию по делам несовершеннолетних, а была бы моя воля — и прокуратуру. И закончилось бы всё это в какой-нибудь Меттрэ. Вы узнали бы о Юнесе много нового, если бы ученики перестали его бояться.       — Но вы-то его не боитесь. — В ожидании я придвинулся к столу. — Если вам есть что сказать, говорите.       — Спросите у родителей Нодэ.       — Я ведь не курирую Нодэ.       Ван Дейк вздохнул и отложил ручку.       — В прошлом году, прямо перед моим уроком, Юнес поставил ему на руке ожог, вот тут, — он указал куда-то выше локтя. — Раскалил лезвия ножниц над зажигалкой.       — За что?       — А чем бы вы это оправдали?       — Ничем. Но у всего есть причины.       — Именно так. И когда Юнес угрожает выколоть ручкой глаза моему подопечному, я верю, потому что у меня есть на то причины.       — А Маэ в это верит?       — Нет. — Ван Дейк вернулся к заданиям. — Забавно, отец. Вы с Маэ больше похоже, чем вам кажется.       Сложив руки на столе, я, без умысла, локтями зажал верхние края тетради и подался вперёд, но ван Дейк не поднял взгляд. Чем усерднее он изображал, что погружён в процесс проверки, тем сильнее мне хотелось повести себя совершенно по-ребячьи и, допустим, смахнуть оставшуюся стопку тетрадей на пол. Не от Элиана ли я это перенял? Ну, уж точно не от Маэ.       — Послушайте, месье, я не пришёл к вам сражаться. Но выучил римское право, чтобы в Риме поступать как римляне. Потому я прошу вас не придерживаться расхожего мнения и не демонизировать Юнеса. Его вина не отменяет вины Маэ. Кроме того, если бы происходящее было делом прокуратуры, Юнеса бы давно отправили, как вы выразились, в колонию.       Ван Дейк без заминок вытащил тетрадь из-под моих локтей и приступил к следующей. Скрип стержня слился с цоканьем игольчатой стрелки его часов.       — Может быть, мне не с вами стоит об этом говорить?       — Вообще ни с кем, — отозвался он. Тогда я встал, и его глаза наконец забегали вверх-вниз-вверх, обсматривая меня. — Вы же не пойдёте с этим к Лафонтен?       — Пойду.       Чтобы потянуть время, я разгладил сутану и поправил пояс, потуже затянул. Ван Дейк опять вздохнул, и вздох получился глубоким, медленным и печальным.       — Последнее наставление от римлянина. Лафонтен появилась здесь в роли завуча — того, кого до семидесятых звали надзирателем. Заняв директорское кресло, она упразднила эту должность. Формально, — добавил он. — Но этику надзирательства не искоренить. Только раньше тюремщик был один, а нас, его заместителей, много.       — По уставу школы, кураторство — полноценная альтернатива.       — А по-честному — эрзац. Я не могу запретить вам строить из себя психолога, но вы — не Круар. А согласно римскому праву, каждый хорош на своём месте.       — Вы правы, — я не гнушался улыбкой всю дорогу до двери. — Хорошего дня.       Чрезмерное теоретизирование привело меня в никуда. Позицию ван Дейка я понимал, но разделял едва ли. К тому же я трезво оценивал Элиана: беспристрастный суд не оправдает его так же, как и Маэ.       Но из беззаветной любви я не испытывал иного чувства, кроме чувства долга защищать. Элиан тоже вступался за меня. На периферии сознания я, пожалуй, понимал, что сообщничество между нами разрасталось, путалось в замысловатый клубок, который, возможно, опутает и нас, затянет петлю на чьей-то шее.       Тем не менее, очутившись в кабинете, я воспользовался остатками своего римского права в Сен-Дени и написал официальное обращение к Лафонтен: попросил её лично убедиться, что какие-никакие — и всё-таки воспитательные — меры по отношению к Маэ и Фернандес (её я приписал из праведного негодования) были приняты.       Ван Дейк тоже знал толк в том, что говорит: у меня других подопечных нет, а значит, я вполне могу позволить себе возиться с электронными письмами, изучать закон, строить из себя психолога и совершать крестовые походы из-за одного лишь Юнеса.       Всегда при упоминании Рима в нос бьёт запахом оливкового Тибра, и явственно, как график на доске, в памяти бегут оттенки от цветущего жасмина до белой церкви, и вьются лестницы у её подножья, линии барочного фасада превращаются в человеческие формы, затем изламываются плоскими крышами монастыря, песочно-морковного — Ангеликум. Конференция. И его Превосходительство архиепископ с предложением отправить меня из Парижа прочь.       И вот, я в Сен-Дени. Но что изменилось? Если я не подрываю католические догматы, я подрываю школьную систему и не иначе как потому, что все дороги ведут в Рим, к борьбе с пороками того, что я всей душой и разумом люблю.       Тем же вечером, уходя из Сен-Дени, я толкнул железные ворота сильнее обычного и даже рассмеялся, когда они, тяжёлые и упрямые, по инерции чуть было не выдворили меня — я ускорил шаг. Если встать одной ногой на нижнюю перекладину, а второй оттолкнуться от земли, то можно, точно как когда-то в коллеже, на них прокатиться. Я пообещал себе, что однажды сделаю это.       Я уже было притворил за собой ворота, как меня окликнули позади:       — Отец!       Мне повезло, что я решил воплотить свою затею позже. По аллее к воротам мчался Элиан, и я бы ни за что не объяснил ему, что на меня нашло.       — Упустил вас, — переводя дух, он обеими руками взялся за ворота, но не стал открывать. — Вы говорили с ван Дейком? О чём?       Может, через минуту-другую солнце бы уже упало за дома, но в тот момент чайная тень от железных прутьев неровными штрихами раскинулась по аллее, по его кедам, по его бойкому лицу.       Я не собирался отвечать. Как он берёг меня от фраз Маэ, так и я не хотел понапрасну его волновать.       — Ладно, — он взглянул вверх, в небо или на что-то в небе, приоткрыл рот и тут же закрыл. Втянув воздух сквозь зубы, еле шевельнул губами: — Три слова. Всего три слова. Это легко.       Я подошёл ближе.       — Да, дитя моё?       — Браслет, — сказал он так, будто не был уверен в слове, будто спрашивал сам себя. — Браслет. Бра-слет…       — Что с ним?       — Это, — произнёс он вверх, задрав подбородок, — я.       — Разумеется вы. — Я взялся поверх его руки. Пульс мелко отдавался мне в пальцы: как, наверное, этому мальчишке не хотелось срывать покров с собственных причуд. — Это лучший подарок, который я когда-либо получал.       «Ага».       Он разжал кулак и убрал руки в карманы.       — Спасибо, — я отступил от ворот. — До завтра, Элиан.       Самой беспечной походкой, не глядя под ноги, я преодолел метров двадцать или тридцать и, прежде чем миновать небольшой поворот, обернулся. Последняя точка, откуда я ещё мог наблюдать вход в Сен-Дени.       Элиан снова держался за прутья и смотрел мне вслед.