Протеже

In utero (лат.) — в утробе

Записано в марте, 2017

      В полдень следующего дня я всячески избегал зеркал. Увидел себя, только когда по-привычному оделся в сутану.       Ночное происшествие — не более, чем сон, один из множества на грани кошмара и просветления. Лишь салфетка в кармане — прикосновение бесплотных миров. Я переложил её в нагрудный карман, надел колоратку, розарий, браслет — здравствуйте, отец, рад видеть вас в добром здравии. Слыхали? В парке обчистили некоего месье.       Чудной переполох в Сен-Дени заварился ещё до моего прихода.       На пути от ворот и до фонтана мне встретилось больше учеников и учителей, чем можно было ожидать в обеденный перерыв. Вместо знакомого эха благовеста в исполнении рождественских колокольчиков — стрекот голосов, приглушённый и мерный. На меня смотрели так, будто знали, как и где я провёл ночь.       Из главного корпуса мне навстречу вышли Лафонтен и патрульный: очевидно, Лафонтен его провожала, о чём-то толкуя, а тот серьёзно кивал форменной пилоткой.       Я широко улыбнулся патрульному, как старому другу, только что целоваться в щёки не стал.       На этот раз у меня с собой имелась ID-карта, и хотя меня о том не просили, я вынул её: «Нет, пожалуйста, посмотрите». Патрульный посмотрел. Затем — на меня. Наконец улыбнулся. Сказал: «Моя смена закончилась, но я обязан был зайти. Теперь я уверен, что город в безопасности». — «Да, вполне», — сказал я. И он ушёл. Благородства в его тоне было не отнять.       — Я без понятия, отец, — сквозь застывшую улыбку произнесла Лафонтен, — положено ли им являться сюда вот так. Но не могла же я его выгнать. Знаете, он поймал девочку из пятого и расспрашивал о вас. Вы бы видели, что тут творилось.       — Могу себе представить.       Мы стояли у фонтана. Все взгляды, как софиты, направились на нас.       — У вас всё в порядке?       — Разумеется. Я просто гулял.       — По ночному городу?       Ещё немного, и мы бы кланялись зрителям, точно на сцене. Прежде того мы имитировали наслаждение не по-зимнему лёгким воздухом и панорамой ухоженного двора.       Сен-Дени изнутри похожа на маленькую крепость. И вот, в тот день её оборону прорвал некий слушок: отец Даниэль Дюфо во что-то ввязался. Слыхали? А мы ведь предупреждали: не такой уж он святой.       — Именно так, — ответил я. — И могу поклясться, что в ночном городе есть экземпляры любопытней меня.       — Кто может быть любопытнее священника в кромешной тьме.       — Вы правы. С фонарями тут какое-то бедствие.       Неподалёку на аллее, ведущей к стадиону, на фоне бесснежного палисадника, рдели рукава дутой куртки. Оттенок если не презрительный, то злой. Кулаки в брючных карманах. Под его надзором я чувствовал себя не лучше рыцаря, павшего в бою на глазах у принцессы. Гордое сердце никогда не достанется мне.       Мы глядели друг на друга через весь двор, я не двигался с места. Сколько вечностей истекло со вчера. Я так хотел с ним поговорить.       В мои плечи кто-то впился. «Даниэль, Даниэль, как вы? Что случилось? Почему?»       Аромат цедры едва не довёл меня до удушья. Или же так повлиял на меня вид уходящего Элиана, его пружинистая походка, его упрямая голова.       Однажды я уже пережил его упрямство и обиду: когда он рассиживал у меня на столе и я, не имея храбрости себе в этом признаться, испытал теплоту его груди. Тогда его сердце было так ко мне близко, как теперь было далеко. Дани лгал себе: возлагал на Элиана надежды, когда знал, что Элиан жаждет страстных возложений рук.       Жгучее, как привкус виски, подозрение травило закоренелую, годами отточенную максиму моей жизни: во мне нет никакого эротизма, никаких притязаний на слияние голодных друг по другу душ. Но что же это было, что во мне требовало любви Элиана в ответ? О, пресвятая Богородица, если бы мне предложили избавить этого мальчишку от его страсти ценой убийства совершенно всех чувств ко мне, я бы не противился. Во мне бы не осталось сил.       Бессильный, я сел на парапет фонтана.       — Вам плохо, отец?       Присутствие Виолет способно было меня доконать.       Я сник, прикрыл ладонью глаза и повторил: я мало спал, и об этом, наверное, уже всем известно. Также всем известно, что мне больше не двадцать и на нас надвигается антициклон. Пожалуйста, не зовите медсестру, сжальтесь надо мной и уйдите.       В тот день Элиан впервые за долгое время не пришёл на факультатив.       Как бы я ни старался не замечать, пустая парта заставляла сердце сжиматься, притягивала внимание, как аномалия, как телесный дефект. По окончании я наведался в беседку, на стадион, в библиотеку. Мы запросто могли разминуться. Посидев у иностранного корпуса, я ещё заглянул в кафетерий, а на выходе наконец столкнулся с ним.       — Элиан, где вы были?       Но он, задев меня плечом, прошёл мимо, как будто я — случайная вещь, досадная мелочь. Каков актёр.       Он, может, ждал, что я брошусь вдогонку, схвачу за руку и буду сокрушаться перед ним. Не знай я, что он влюблён в меня, так бы и сделал. Для него это — заигрывание, игра в пятнашки навыворот. Кто кого догоняет?       Он мог бы так неистово на меня наткнуться, чтобы мы повалились наземь и чтобы затем он отряхнулся и спокойно — полагаю, только внешне — ушёл. Чем равнодушнее он хотел выглядеть, тем жаднее казался.       Раз уж моя роль подразумевала охотничью стойкость, я решился: подгадал момент, когда матч на стритбольной площадке закончится, и умчался к общежитию — подстерегать.       Фонари в Сен-Дени не подводили.       Элиан фланировал энергично, в компании взрослых ребят из терминального класса, все они громко и беззаботно смеялись. На правую кисть он намотал галстук.       Только благодаря тому, что я не прятался в тени и меня все видели, Элиан тоже тихонько бы не увильнул: всем, конечно же, было известно, кто кому куратор и подопечный.       Один из парней, заметив меня, с проказливым сочувствием похлопал Элиана по спине, а Элиан напоказ вздохнул. Они снова рассмеялись, и лишь тогда он отщепился от компании и поплёлся ко мне.       Я стоял там как непрошенный гость, как пришелец, не понимающий ни слова на их подростковом языке и глупо улыбающийся грязным остротам.       С требовательным «ну?» он подступил чересчур близко, и снова благодаря тому, что мы очутились у всех на виду. Он, должно быть, боялся, что я заговорю о чём-нибудь секретном, что я об этом закричу. Он пах сигаретами и свежей испариной, не жевал жвачку, не застёгивал куртку, чтобы замаскировать запах, не стеснялся и не сводил с меня синих холодных глаз.       Они все там так пахли, в отличие от меня. Ему ничего не стоило вышвырнуть меня за пределы своего мира, как он швырял окурки, учебники, ручки, колпачки…       Я собрался с духом и опять задал вопрос: где он был, почему прогулял?       Его лицо исказилось, он поджал губы, как будто сдерживая улыбку: готов был надо мной насмехаться, но временил, выслушивая и не моргая. И это вдруг возмутило меня.       Такие взбрыки, шептал я сквозь зубы, вне отношений с куратором, это препятствует моим прямым обязанностям, и если уж он не намерен общаться со мной лично, пускай вообразит на моём месте Круара — или кого угодно, — но пускай отвечает мне, где он пропадал. Да, пускай отвечает, а не то я пойду к директрисе, я отправлюсь прямиком к Лафонтен, чтобы добиться его ответа.       Вытерпев несколько секунд, он разжал рот и с нарочитой расстановкой пояснил: «Не пришёл, потому что имел право. Это факультатив. И даже ни во что не влип. А вы?»       Он едва не ухмыльнулся — а может, всё-таки ухмыльнулся, — и обошёл меня, встал под молодой липой на обочине аллеи, куда не доставал свет фонаря. Опёрся плечом о ствол.       Пристыжённый ответом, я последовал под дерево, встал с другой стороны. Последний ученик взбежал на крыльцо общежития и юркнул в дверь, та с грохотом закрылась.       Мы молчали. Элиан то разматывал галстук, то снова наматывал, затем взялся хрустеть пальцами.       — Как ваши дела? — с овечьей покорностью спросил я.       — Мои дела? Отлично. Порезался о брекет, теперь ни кофе горячего выпить, ни картошечки поесть. Молюсь, чтоб до завтра истёк кровью. Чтоб всё это закончилось уже. А вы? Не скучали?       — Нет, пожалуй, только этим и занимался. И это была самая мучительная скука из возможных.       — Окей. Вы пришли рассказать мне, как мучились не из-за меня. Понимаю.       — Из-за вас, — выпалил я и, наклонив голову, глянул на Элиана. Он потупился на свой галстук. — Это не упрёк. Мне вас не хватало, вот и всё.       — Бред. — Он тоже покосился на меня. — Не надо дурака включать. Вы бы мне написали. И я бы приехал к вам.       — Среди ночи?       — Пешком бы пришёл. Не придирайтесь. Вы в курсе, о чём я.       Половина его лица пряталась за стволом, вторая — усыпанный подростковыми прыщами лоб под взлохмаченной чёлкой, ровная бровь, расслабленность в неярких линиях, в серых приоткрытых губах — смотрела на меня неподвижно. Он почти не дышал, как и я.       «Со мной такое было», — дуновением лёгкого ветра звуки вихрились между моих губ, невысказанные, несмелые. Если бы я признался ему, не означало бы ли это, что я приполз на коленях вручить ему своё «да»?       Так же в сумерках вглядывался в меня Жан: благоговение приподнимало все его черты. Выражение Элиана, напротив, было выражением человека, догадавшегося о своём диагнозе и наблюдающего за потугами врача-клоуна. Врача-лжеца.       Разрушив иллюзию, он оттолкнулся от ствола.       — Ладно, извините, ссать хочу. — И на ходу пожелал: — Приятной вам ночи. И счастливого Рождества.              Следующим утром я пришёл в Сен-Дени пораньше.       Ввиду подготовки к вечернему балу всем рукам, ногам и смышлёным головам нашлось применение. Я, как ответственный за имбирное печенье, раскладывал его по плетёным корзинкам в форме корабликов и вспоминал прошлогодний бал.       Приглашение Элиана в беседку. Моё видео. Алкоголь с Маэ. Отвратительность подвала. Интимность комнаты. Записи в блокноте.       Не удалось.       Я, к сожалению, не подумал о подарке. Но у меня имелась книга с цитатами, датами, грифельным портретом любви. Если сохраню трезвость ума, мне удастся. Нам удастся. Пусть и со второй попытки.       У себя в кабинете я вырезал аккуратный прямоугольник из тетрадного листа в клеточку и с лёгким нажимом стержня написал: Сегодня в 22:00 в особом месте. Д.Д.       Рафинированный хлыщ, выскочка, романтик — это обо мне.       К шести часам обитатели пансионата начали стекаться в актовый зал.       Фернандес, в жемчужно-белом платье с пышной юбкой, дефилировала под руку с Маэ. В густых волосах, собранных наверх, сверкала заколка, которая вряд ли удерживала буйство кудрей — так, украшение, да и только. Рядом с Маэ она, даже на каблуках, смотрелась как маргаритка под высоким, тощим бамбуком. Куда уютней маргариткам живётся под гибким ясенем. Им мог бы стать Элиан.       Правда совсем не в том, что у меня было право судить о подростковых романах.       Я, скорее, восхищался красотой Элиана и боролся с дискомфортом, вызываемым во мне Маэ. Элиан достоин лучших сравнений и с ясенем, и с липой, и — через какую-то дюжину лет — с буком под моим окном. Деревце, усыпанное лепестками голубых цветов, вместо драчливых ворон. Глазами я выискивал его белый классический костюм.       Появилась Лафонтен с её брошью-стрекозой. Стрекоз, со дня нашего знакомства, я тоже полюбил. Переливчатые крыльца, большие глаза — при нескладности, на первый взгляд, их длинного брюшка они очаровывают тем, как изящно вьются и зависают в воздухе, нарушают закон земного притяжения. Бесшумные, бесстрашные, деловые. Лафонтен.       За нею явился Нодэ, в красном мешковатом пиджаке с одной пуговицей и в зелёной, как лягушка, рубахе. Элиан регулярно докладывал мне о новостях, так что я соотнёс вычурный наряд со спектаклем: Нодэ в этом году всерьёз принялся за юмор и представит нам сценку. Для меня это было сродни театру варьете, а для учеников — стендап.       За Нодэ — Нуар, Рюшон и ван Дейк. Виолет в чёрно-бело-красном триколоре. Лицеисты из терминального класса, без Элиана.       Эрика и Клотильда — близняшки из шестого, обе в платьях из шёлковой ткани. Набожная семья воспитывает их примерными католичками. Они не пропускают факультативы, удивляют эрудицией и неоправданно сильно почитают меня.       В тот вечер они вручили мне гуашевую картину средних размеров: такую, что я без усилий обнял и прижал к груди. Наперебой девочки извинялись, что опоздали, ведь хотели подарить мне её ещё на день преподобного Даниила. Какая прелесть.       На картине и впрямь изобразили меня, восседающим на вершине широкой колонны, на манер аскета-столпника. У подножья колонны в позе Сфинкса лежал лев. Кое-кто из преподавателей остановился за моей спиной и вместе со мной любовался на художество, заслуживающее статуса иконы. Если бы только там не было выскочки-меня.       Художницей оказалась Клотильда, а Эрика нарисовала льва.       Для меня это было слишком прекрасно, так я близняшкам и сказал. Оглушённый восторгом, я унёс картину в кабинет, где примерил её к стенам: куда бы повесить? Вероятно, никуда. Гвоздей вбивать не полагалось.       Вернувшись в зал, я изучил макушки сидящих и протиснулся к старшим лицеистам, поинтересовался, не знают ли они, где Элиан. Они переглянулись и покачали головами.       Раньше времени я почуял дурное. Неужели история повторяется? Быть этого не может, он обещал, что то была последняя бутылка.       Может быть, думалось мне, он не в настроении для официальной части. Но когда погаснет верхний свет, когда заиграет Мадонна или какой-нибудь Duran Duran, он должен ангелом снизойти на танцпол.       Со сцены шутил Нодэ, а воздуха в помещение становилось мало.       В качестве предлога я завернул пару кусочков печенья в бумажный пакет и вышел. Тень пластом пресмыкалась по аллее, то отставала, прыгала по бордюрам, то бежала впереди.       Как дрессированная собака — впрочем, без подобающего нюха, — я проверил каждый уголок, который хотя бы единожды, при мне или нет, действительно или мифически, посещал Элиан.       Последним местом было общежитие, куда мне так не хотелось вторгаться без оснований. Застань я его в комнате, в этом закрытом пространстве, пропитанном лишь им одним, его грёзами, полном моими стаканами из-под кофе и другими символами страстей, как бы он отреагировал? Как бы отреагировал я?       «Добрый вечер, месье де Брю. Не подскажете ли, Юнес у себя?» — «Триста третья? Вот ключ. Это такой паренёк со скобой и в полосатой шапке?» — «Когда вы видели его в последний раз?» — «До обеда. Сдал ключ — и с вещами на выход. Сказал, домой пораньше. У меня таких целый список, вот, посмотрите. Суматоха стояла невозможная».       Пробежав взглядом по списку, никакого Элиана Юнеса в нём я, разумеется, не нашёл. Угодить в ловушку его комнаты, будто в зёв плотоядного растения, больше не казалось плохой идеей. Что угодно было бы лучше, чем то, что его попросту нет.       Месье де Брю я ничего не сказал. Вышел из общежития и замер на крыльце с заволакивающей рассудок пустотой.       Каков актёр.       Он на дух не переносит свой дом. Он любит Лош. А мне выпала честь вкусить от изнанки города, которая вот уже, с наступлением темноты, расправляла ненасытную бездну. И если сокровищница моего благоразумия не исчерпывалась, то Элиан — это тот, кто поднимется за каким-нибудь Жаном «наверх, как обычно», согласится на бутылку джина и захлебнётся мутными водами Стикса, чтобы в совершенном отчаянии тонуть и страдать.       В который раз я обессилел, руки опустились.       Это я, пожалуй, доигрался. Домолился, донадеялся, что стараниями остужу накал. Вот он я, досадный порожек, об который Элиан не то что не споткнулся — бесцеремонно перешагнул, сбежал за территорию школы. А вне её я Элиану Юнесу — никто.       Я разыскал Лафонтен в актовом зале и со всем раскаянием сообщил, что халатно упустил своего подопечного, что потерял над ним контроль и что вообще всё рушится, тлеет и дымит.       — Прекратите. — Она словила меня за руку, которой я перебирал розарий. Я его истязал. — Записка от родителей? Он предупредил? У вас есть его номер? Не звонили? Бог с вами, Даниэль. Звоните. Я схожу к месье де Брю.       Первых два звонка Элиан проигнорировал. Третий — отклонил, после чего прислал сообщение о том, что он жив-здоров. «Наслаждайтесь балом, отец», — написал он вдогонку, пока я с дрожью в пальцах печатал: «Где вы?»       «Дома», — ответил он. — «Правда?» — «А когда я вам врал?»       Он не врёт, убеждал я Лафонтен, по крайней мере не в этот раз, а Лафонтен убеждала меня, что не на вере единой в детские клятвы держится школьный устав. Вышагивала по коридору туда и обратно; телефон в режиме громкой связи разрывался безответными гудками: она звонила его отцу.       — Как насчёт матери? — спросил я погодя.       — Номер недоступен.       В раздумьях она покусывала ноготь на большом пальце, затем пришла в себя и велела мне поскорее приготовиться к кураторскому визиту. «Поскорее», к моему замешательству, означало не «после рождественских каникул», а «прямо сейчас». Последнее, что я услышал:       — Встречаемся у ворот.       Стремительно, как на промотанной плёнке, убранство актового зала сменилось безлюдностью коридора, дремотностью кабинета, уличной прохладой декабря. По ту сторону ворот начинался другой город. Так, на границе нехоженого леса по воздуху стелются запахи хвойной глуби. В своей новой ипостаси Лош отпугивал и завлекал. Гигантский хищный цветок.       Мы с Лафонтен спустились на площадь Верден и сели в её машину.       — Пятнадцать минут — и мы там.       Я посмотрел на навигатор, отбрасывающий блики по салону, и уставился в окно. «Нарцисс и Златоуст» были со мной: фиктивный повод для, пожалуй, фиктивного куратора. Настоящих в такие неловкие ситуации, мне казалось, не ставят.       Не на вере единой… Дети… Не мелькнёт ли тот бар? А что, если он не дома? Мысли разбредались. Дети — это такие люди, о которых принято печься как о самих себе. И не доверять им, как самым чужим на свете. Но при всей любви, при всей любви… Их принято не понимать.       Дети — это такие люди, твердил мой отец, которым желаешь лучшего: перестать быть детьми и катиться к чёрту.       В тот момент я был безупречным сыном для своего отца: уж очень далеко катился.       Как только мы припарковались, Лафонтен намерилась идти со мной. Я заверил, что справлюсь, и попросил её возвращаться в школу, если через десять минут я сам не вернусь.       — А как же вы?       — Возьму такси.       — Ночной тариф. Вы разоритесь.       — Зато я духовно богат.       Последнее прозвучало совсем уж безнадёжно.       В нерешительности я гладил обложку книги и репетировал в уме диалоги, которые никогда не произойдут.       Я представлюсь куратором, думал я. Скажу только это, отдам книгу и уйду. Стоило держать её крепко, чтобы не выронить постыдную записку, которую я спрятал между страницами. Однажды, написанная рукой влюблённого подростка, она была застенчивой отвагой его души. Написанная мной — вопль в прошлое, которое уже не исправить. Как самонадеянно я уверял себя, что, узнай я обо всём раньше, Элиан не успел бы вскормить в себе это чувственное и трагичное существо.       Лафонтен сняла руки с руля.       — По этой стороне, похоже, третий дом. — И ободрила: — Вы всё делаете правильно, отец. Только избавьтесь от виноватой мины. Вы не какой-нибудь вторженец. Будьте спокойны и тверды.       Фары потухли.       Я побрёл по обочине. Первый дом, второй… Или всё-таки первый, но большой? Внешнюю стену второго оплёл дикий виноград, для которого время остановилось в сентябре. Листья свисали тяжёлыми оборками. Чем ближе я подходил к углу дома, тем труднее двигались ноги, будто путались в ползучих ветвях.       Показался третий дом. Здесь каменный забор облагораживало нечто иное, тогда одеревенелое и сбившееся в клубки, как сухие водоросли, и крупно цветущее: по крайней мере, я и по сей день считаю, что омертвелые шелестящие комки, на которые я наступал, некогда были цветами.       Пускай запертые калитки с некоторых пор больше не преграждали мне путь, Всевышний смилостивился надо мной: та калитка поддалась, низом расчесав поросшую травой дорожку.       В окнах с распахнутыми ставнями горел свет.       Поднявшись на узкое крыльцо, я встал под навесом и приготовился совестливо улыбаться. Элиан так хотел сбежать, но я и тут до него добрался.       Не найдя ничего наподобие звонка, я постучал. Так стучат в фильмах недруги, пришедшие сломать главным героям жизнь. В отцовском доме тоже не было звонка: отец его снял, лишь бы честнейше притворяться глухим.       Дверь приоткрылась наружу, оттесняя меня на ступеньки. В ореоле сияния контуром вырисовалась женская фигура.       — Добрый вечер. Мадам Юнес? — Я щурился, потому и не мог определить, кто передо мной и не ошибся ли я ненароком в счёте до трёх.       — Кто вы?       Пожалуй, не ошибся.       Женщина предоставила мне возможность общаться с её головой, при этом бóльшая часть её тела пряталась за дверью, еле скользившей закрыться.       — Меня зовут Даниэль Дюфо, я куратор Элиана в Сен-Дени.       — Что вам надо? Могли бы и позвонить.       — Мы…       Я на миг расстерялся, ведь — звонили же. Однако нужно было взять себя в руки, проявить твёрдость.             — Видите ли, Элиан покинул школу без письменного разрешения от вас. Может быть, это была устная договорённость. В любом случае я, как куратор, обязан убедиться, что с ним всё в порядке. К тому же вот, — я поднёс книгу к свету. В некотором смысле мои ладони вросли в неё. — Он кое-что забыл. Задание на каникулы. Я могу поговорить с ним? Это не отнимет… То есть, разумеется, отнимет, но всего пару минут.       Я ощущал её настороженный взгляд — и с каждым мгновением возникшей тишины всё настороженней, — но не винил её. Так или иначе, я отчасти лгал.       В доме извергались красноречием телевизионные новости, мадам Юнес мяла кухонное полотенце. На этой ноте, раз уж моё беспокойство не тронуло её, она вполне могла бы прищемить мне дверью нос. Но:       — Элиа-ан!       Если Лафонтен в тот момент ещё не уехала, должно быть, крик донёсся и до неё. Своеобразный маячок, вспышка из сигнальной ракеты: блудный сын дома, как и утверждал.       Мадам Юнес позвала дважды, теперь как бы оторвав первый слог от имени, как бы наказав этим за медлительность, что-то вроде: «Э! Лиан».       «И! Ду!» — раздалось на тот же лад со второго этажа. По деревянному полу зашлёпали босиком.       Дробь от его шагов коснулась стен, и, наверное, даже посуда в шкафах звенела — таким квёлым казался дом, а главное, я сам. Отзвук пронзил меня от ушей до колен, сердце молотило и набухало в груди, перекрывая мне воздух. Ничего мистического в том, что Элиан существовал у себя дома, на таинственном втором этаже. И всё-таки я воззрился в скупую дверную щель в ожидании чуда.       — Чё сразу орать? — возмутился он уже где-то совсем рядом. И тут выглянул из-за спины матери. Оторопел.       — Иди, это к тебе, — мать посторонилась, но ручку двери не выпустила.       — Простите, что так внезапно. — Я растянул губы и поднял книгу ещё выше. — Вы забыли.       — Месье Дюфо, — прохрипел он, вскочив на порог.       — Не забудьте, это до конца каникул. — Я передал книгу ему в руки и сжал корешок поверх его пальцев, будто показывая, как надо держать. Ну же, дитя моё, подыграйте, думал я. — Осторожно, страницы выпадают. И записка... Записка от родителей должна быть. Что ж, это всё. Счастливого Рождества.       — Э-э… Месье!       Спустившись с крыльца, я обернулся.       Мать вернулась в дом, а Элиан всё топтался на пороге, босой, в спортивных штанах и футболке, выдыхал почти прозрачный пар. Меня пробрало от холода.       — Хотите посмотреть мою комнату?       — Элиан…       — Классно, заходите. Мам, я покажу месье Дюфо комнату!       Он бросил дверь, и та приветственно отворилась. Зареяла желтизна внутренностей дома, желтизна убежища, которое в глаза не видела даже Лафонтен. Избранных только двое: Круар и я.       Прихожая, узкая как крыльцо, заканчивалась ещё одним дверным проёмом с пустыми петлями, на косяках кое-где осыпалась краска. Гостиная — сразу за прихожей, квадратная, меньше отцовской в нашей деревне, с диваном в центре, устеленным разномастными пледами и лоскутами ткани: можно было подумать, его сшили из всякой ветоши и постельного белья и набили обрезками поролона. При этом просиживали только левую половину, ту, что напротив громоздкого телевизора.       От прихожей через гостиную и до кухни по полу пролегла полоса на несколько тонов светлее старого линолеума — отполированный подошвами и годами маршрут. Здесь, я мог поклясться, снова пахло жареным смальцем, как в отцовском доме; в этом было нечто большее, нежели простое сходство запахов. Моему желудку, переживающему пост, сделалось не по себе.       Возле смежной стены пристроилась искусственная ель в гирлянде и игрушках, можно сказать, ручной работы, но правильнее — самодельных и не всегда идеально круглых. У дальней стены — кресло, обшарпанное, заваленное бесформенным хламом, а рядом этажерка со статуэтками, баночками, книгами и, главное, фотографиями в рамках.       Фотографии меня и заинтересовали: на некоторых виднелась большая семья. Я подумал, что неплохо бы увидеть Франсиса.       Чтобы потянуть время, я стал расстёгивать пуговицы на мантии и заодно бросать взгляды в конец гостиной, но Элиан, уже заскучав на лестнице, поторопил меня идти за ним.       Я пошёл.       «Не раздевайтесь», — шепнул он мне.       Последняя дверь из трёх. Элиан толкнул её и встал сбоку, пропуская меня вперёд.       Вот оно, его пристанище, и вот она, утроба цветка.       Мансардная комнатушка с косым срезом потолка над кроватью, с ярким светильником на табурете, с компьютером, овальными наушниками и беспорядком на письменном столе.       Я успел ощупать странную выбоину в бежевой стене рядом с комодом, в котором отсутствовал нижний правый ящик. Кое-где краска на стене взялась пузырьками, и только позже я заметил блёклые, полустёртые надписи маркером, будто послание заключённого будущим братьям по несчастью.       Из надписей мне запомнились два слова, достойные эпитафии и принадлежащие Франсису, упокой, Господи, его душу: «Вселенский бродяга» или, может быть, «Бродяга Вселенной». Не путешественник и не скиталец — юноша с курчавой шапкой таких же рыжеватых волос, улыбающийся с фотографии (не той, что в гостиной, а другой, прилепленной к стене), где он в обнимку с маленьким Элианом: тонкая шея зажата локтем, оба лучезарны, в одних лишь плавках, на песке.       Элиан рассказал, как однажды Франсис вместе с его женщиной — так Элиан и говорил о ней, о Веронике, — втайне от родителей забрали его на речку. После смерти Франсиса Элиан занял эту комнату, отвоевал право на компьютер и достал фотографию из тайника. Она, скотчем приклеенная над монитором, была единственным декором в окружении голых стен.       Впрочем, всё это я рассмотрел и узнал потом. А прежде случилось вот что.       Элиан закрыл дверь и положил книгу на стол. Я трогал выбоину, угадывая в ней отпечаток гнева.       Элиан тихо позвал, чуть громче, чем шёпотом: «Даниэль». Я мог бы, не оборачиваясь, ответить: «Да, дитя моё?», если бы не уловил нечто нехарактерное его тону.       Одно моё движение, один нетвёрдый шаг — я увидел испуганное лицо. Оно вдруг приблизилось, расплылось, отенило меня; ладонь, упавшая мне на плечо, дёрнулась к моему затылку.       Я знал, что последует за этим, но не осознал, не принял этого и отшатнулся только после того, как Элиан прижался к моим губам. Это был и поцелуй, и осечка, и воровство, и пик его побуждений. Он меня поймал.       Страх передался и мне.       Я спросил, не сошёл ли он с ума, имея в виду на самом деле, не замышляет ли он свести с ума меня, и за запястья удерживал его руки от себя подальше.       — Я не хочу вас отталкивать, — прошептал я. — Но это слишком.       — Вы прикалываетесь? — Он вперился в меня и глубоко дышал. — Какого вы явились сюда?       — Я беспокоился о вас.       Он облизал губы и стал хмуриться, блуждать глазами туда-сюда, будто я опрокинул его мир вверх дном. По крайней мере, что-то беспощадным образом не складывалось в его мыслях. А затем, на грани ярости и детских слёз, он выдавил:       — Вы… Вам, что, неясно, что это значит? Чего я от вас хочу? Этого, Господи Боже, этого! Не смотрите так, сколько можно. Не прикидывайтесь, нимба над моей башкой нет. И не цитируйте мне вашу Библию, Вашего Бога… Хватит. Он об этом ни черта не знает.       Высвободившись, он попятился и сел на кровать. Уткнулся лицом в ладони.       — Вы запутались.       — Нет, вы! — Весь красный, он опустил руки и зло зыркнул на меня. — Вы запутались. «Стладаю», «ськуцаю», «любьлю»… До вас не доходит? Не говорят так, если это, блин, не взаимно! Я устал. Не хотите — отстаньте. До свиданья, — указал на дверь. — Счастливого Рождества.       Забравшись на кровать, он улёгся и съёжился. Шерстяное покрывало сморщилось под ним, свисающий уголок задрался, оттуда выглянуло ещё одно покрывало и, может, не последнее. Стоя в мантии, я не чувствовал, достаточно ли в комнате тепло. Но, о, как жаль мне было Элиана, какой горечью отдавались во мне его обида и боль.       Свет лампы струился точно по изгибу спины, цепь позвонков заострилась под футболкой, бок вздымался и опускался, будто Элиан спал. Я сам, как во сне, пригвождённый к полу, даже при необходимости или желании выйти, не сумел бы. В наушниках на столе шипели басы и гитары, надрывался рёв.       С таким же надрывом я превозмог себя и сел на край кровати.       Элиан содрогнулся, подтянул ноги к себе. Мы ещё помолчали. Я объяснил, что не уйду, пока не буду уверен, что с ним всё в порядке.       — В порядке, — передразнил он в подушку. — Со мной ничего и никогда не будет в порядке.       — Я помогу вам.       — Бо-оже, чокнуться, за что мне это, — он заворочался, едва не лягнул меня. — Грёбаная драма, с хера ли это происходит со мной…       Наверное, он лёг на спину. Я смотрел в бежевую стену и говорил себе: нужно дать ему время, нужно подождать. Ведь и демонам надоедает скрестись и дуть на ссадины непреклонной души. Элиан так долго избегал меня с момента рокового вопроса, что отравился собственной жёлчью.       — Поможете… Ничем вы мне не поможете, ясно? Не трогайте меня. Само пройдёт.       — Неужели вы думаете, что я оставлю вас справляться с этим в одиночку?       — Вот дерьмо.       Размер светильника не позволил бы швырнуть им, так что Элиан швырялся бранью. Она только свистела над ушами, но не попадала в меня. Я смиренно ждал.       Он сел в очередном гневном порыве.       — Знаете, что я думаю? Что вы припёрлись ко мне домой, расселись тут, типа вас и так не хватало! Я свалил, чтоб не давиться вами, вашим довольным видом. Блевать охота, как всем вокруг классно. Праздник у них.       — Я могу уйти, но в школе — вам не избавиться от меня. Пожалуйста…       — Не избавиться? — Его это насмешило. — Ваша святая репутация в моих руках.       — Это шантаж?       — Это сраная правда! Моя мать видела вас. Я только заикнусь, что вы сталкер — и нет вас больше, ни здесь, ни в Сен-Дени.       Я закрыл глаза. Мне стоило ангельского терпения не признаться, что по крайней мере мой визит был инициативой Лафонтен.       — Ой, не надо делать такое лицо. Я не последняя сука, чтоб доносить на вас.       Я кивнул: «Спасибо».       — Просто не понимаю, — продолжал он. — Зачем нарываться? Зачем приезжать? Вам ничего от меня не надо. Преподы не ведут себя так. Вы ж, наверное, сериалов не смотрели? Книг о любви не читали? Джейн Эйр? Вы мне разбили сердце, вот и всё. И лучше ко мне не соваться. От вашей жалости не легче. Я спать теперь тут не смогу. Какого хрена вы вообще делаете это.       — Ваше разбитое сердце — это и моё разбитое сердце.       — Нет-нет, секунду!       Он хохотнул с таким пренебрежением, что и я горазд был чем-нибудь в него бросить. «Нарцисс и Златоуст» — вполне о любви.       — Ваше сердце разбито, потому что Ваш Бог ошибся, говоря, что все педики — звери и монстры. А у меня — безответная любовь. Разные трагедии, ничего общего.       Моя кротость изнывала в агонии, а моя тень, рассечённая углом комнаты, сгорбилась ещё сильней.       Впору было согласиться, что не Элиан прожорливый цветок, а я — мстительная, жестокая сущность, проникшая под покров его жизни, куда бы он допустил своего любовника, но не «препода», не священника, — не меня. Вновь непрошеный гость, я сидел и не был тем, перед кем распахнули все двери.       Набравшись смелости, я переспросил, стоит ли нам… Нет, мне, дитя моё. Это моя оплошность, это я неверно всё истолковал, принял весь этот сад Господний за поле нашей забавы. Стоит ли мне покончить с дружбой? Стоит ли мне отказаться от вас? Я буду курировать и требовать дневник, буду строг, справедлив и холоден. Я буду…       Мне недоставало правильных слов. Ещё хотя бы одно — и я окунулся бы в мольбу, я сказал бы что-нибудь непростительное, например: «Вы не можете так со мной поступить. Не вашей только любовью возделан этот призрачный сад. И моею, и моею тоже. Способен ли я уничтожить его?»       На глаза попался красный корешок «Нарцисса и Златоуста».       Вопрос о дистанции между нами я уже задал, Элиан опять сердился, обвинял меня в том, что я «перегнул»… Однако спрашивать об этом смысла не имело и вот почему.       Книга Гессе, которую я читал, которой боялся, которая стала свидетельством и выражением моей любви, уже предопределила нас. Своими руками я вложил её в руки Элиана и, если бы отнял её, никак не отнял бы у нас момент на пороге дома.       Открыв её единожды, Элиан никогда бы не поверил в мою холодность, и обоюдное притворство сточило бы нас. А забери я её, он бы искал причину. Он бы купил эту книгу, взял в библиотеке, он бы прочёл и понял всё совсем не так.       В общем, мне не было пути назад. То, что я очутился в цветочной утробе — необратимость моих поступков, следствие моих чувств.       Я выдумывал софизмы, чтобы поспорить с самим собой, — с тем собой, кто предложил Элиану разорвать дружбу. Я бездумно парировал на его претензии, усугубляя своё положение захудалого демагога. Лучше было замолчать, я и сам себя раздражать начал.       Неудивительно, что, когда Элиан пригрозил: «Я вас сейчас ударю!», я так же бездумно ответил: «Да, пожалуйста». Это оказалось единственным, о чём я не жалел, что звучало глупо, провокационно и исходило от сердца.       Элиан не в шутку накинулся сзади, двумя руками обнял меня выше живота, вокруг рёбер, и лбом упёрся мне в плечо. От толчка немного повело, но я выдержал.       «Как это возможно, почему…» — бормотал он.       Он льнул, как детёныш к родителю, тёрся щеками и носом о мантию, а я опасался, что она пахнет баром. В этом я тоже не мог признаться ему.       Дети по своему естеству ласковые. Если они нежны, это потому, что они и есть сама нежность, сама бережность касаний, когда, разыгрывая сценку Тайной вечери, они ломают хлеб между собой и по кругу передают бокал с виноградным соком, чутко следят за глотком соседа, раскрывают ладоши, румянятся от чувства избранности, от причастности, от великих Божьих тайн: сие есть Тело Моё, сие есть Кровь Моя…       Мы перед Иисусом такие же дети, но утратившие теплоту и мягкость рук. Потому нас и очаровывает, как дети нам подражают, с какой точностью воспроизводят детали, как оживляют всё то, что мы обратили в выверенный механизм.       «Почему, почему, почему, — убивался он. — Я же не делаю ничего плохого. Как это возможно, как Ваш Бог такое допустил? Чтоб хотеть отдать всё, мочь и — не мочь. Хотеть только лучшего, сочиться этим безмозглым светом, единственным светом во мне… Пухнуть от него, он никому не нужен. Кто это придумал, Даниэль, кто…»       Он не менее беззащитного ребёнка, способного на ласку, но не на борьбу, нуждался в том, чтобы это я его обнял, чтобы я пообещал: всё будет хорошо.       Перемена в нём изумляла. Любовник не снискал бы чести, чтобы влюблённый сбросил перед ним свои прекрасные латы. Я так боялся показаться Кармелине не то что размазнёй, но даже смазливым крендельком, припорошённым сахарной пудрой. Хотя таким я и был. А Элиан вскрывал всю свою уязвимую хрупкость, отрицал крутость, терялся в сбивчивых словах и тихих, усталых стонах.       И это тоже было лишь на мгновенье, вплоть до того, как его мать бы вошла и с позором прогнала меня. Я знал, что рискую бейджем учителя, именем пресвитера и достоинством церкви, сидя вот так. Но и это, как лезвие ножа у горла, вдруг сместило акценты, концепты и мечты, — всё на чашу весов в пользу Элиана. Ведь всё это перед ликом Господа прах, зола. Чего стоят имена и слава, если одно объятие низвергает их?       Я снова хмелел от осознания, что попираю авторитеты. Помыслом и бездействием. Как в юности обходился с отцом.       Кто, Господи, придумал, что священнику не позволено влюбляться? Разве не своей безраздельной страстью я Тебе как никогда служу? Разве не через Тебя я смотрю на человека и не Тебя ли я в человеке люблю? Может, за это человеческая гильотина поквитается с нами. Но Ты Сам — отправишь нас на казнь? Его — за необузданную пылкость, меня — за то, что, сделавшись его искушением, не сбежал? На моём месте мог оказаться Жан, Карл в кепке или Маэ, и не с Моникой Фернандес они бы закрывались в уборной. Но, Господи, это Ты мне его поручил и это мне теперь за него перед Тобой вступаться.       — Молитесь?.. — шёпотом спросил он.       Я приложил пальцы к губам и так не понял, услышал ли он что-нибудь. И кивнул. Это была молитва.       — Я по незнанию разбил ваше сердце. Это я ошибся. А Господь поручил мне вас. Понимаете? — Элиан угукнул. Я погладил его по кисти, замершей у меня на груди. — Вот что Он сделал. И мне важно и дорого в этом разобраться. И вы дороги. Мы вместе это проясним.       Наушники больше не издавали ни звука. Элиан тоже молчал. Затем промямлил угрюмо и малость томно:       — Если я поцелую вас в щеку, вы подставите вторую?       — Вам так нравится насмехаться надо мной?       Я говорил дружелюбно, потому что знал, что стерплю это. Но он не пытался. Вместо всего, что он был властен со мной сделать, он стал аккуратно продевать пуговицы мантии в петли — и так до самого воротника.       «Вам лучше уйти, пока папаши нет», — сказал он.       Вот когда я, наконец встав на ноги, рассмотрел надписи на стене и узнал историю про Франсиса и речку.       Элиан посоветовал, где удобнее всего сесть на такси, и принялся рыться в ящиках комода, кое-что бросать на кровать: носки, джинсы, белую толстовку с рисунком на спине… Польщённый его бесконечным вниманием, я отчитался, что подожду внизу.       Мадам Юнес до сих пор возилась на кухне. Я поймал эту возможность и сначала полюбовался на ёлочные игрушки, после, будто от скуки, двинулся к этажерке.       Книги пёстрыми обложками намекали на что-то фантастическое, а названия — на штампованные труды по популярной психологии: «Путь к счастью», «Крепкое тело и ясный дух» и ещё «Очнитесь!» — пара дюжин такого, два ряда корешков. На корешки опирались рамки с фотографиями.       То, что я принял за большую семью, оказалось группой людей, на каждой фотографии — разной. Один лишь человек мелькал и тут и там, с пролысиной на макушке и в больших квадратных очках. Это, наверное, и был отец Элиана, на всех фото одинаково смурной.       За этим делом меня застала мадам Юнес.       — Уже уходите? — с надеждой в голосе поинтересовалась она.       — Да, мне, к сожалению, пора. Элиан вызвался провести меня.       Я пристально поглядел на неё, чтобы определить, не возразит ли она, не подавит ли возражение улыбкой. Но к улыбкам её рот, кажется, не привык. В вырезе домашнего халата, на ключицах и шее виднелась то ли красноватая сыпь, то ли не исчезающие веснушки.       — Поужинать не хотите? Мой муж скоро вернётся. У него каждую пятницу встречи с... друзьями по интересам.       — Хобби? — поинтересовался я. Но мадам Юнес пропустиала это мимо ушей.       — Вы преподаёте литературу?       — Нет, я…       — Латынь. — Элиан, прыгая через ступеньку в своих кроссовках, спустился, окинул гостиную взглядом и нас по очереди, с головы до ног. Недоумение я приберёг на потом. — Я проведу месье Дюфо.       — Счастливого Рождества, — попрощался я, обходя диван.       — И вам того же.       Выйдя на улицу из двора, я оглянулся по сторонам. Очертания машины Лафонтен, разумеется, больше не темнели там, где я их в последний раз видел.       — Всё окей? — спросил Элиан.       Мы направлялись в противоположную сторону, и он, сунув ключи в карман куртки, брёл чуть впереди.       — Совершенно. — Подражая ему, я тоже спросил: — Латынь?       «Ай», — он отмахнулся. Но так как я не спешил с разговором, всё-таки ответил:       — Им не надо знать.       — Знать чего?       — Ничего.       — А если бы я действительно преподавал латынь?       — Мне бы пришлось её действительно учить.       Мы шли прямо по дороге. За неполный час, что я пробыл в гостях, мне полагалось выведать информацию для Лафонтен, вроде той, как Элиан добрался домой — «автостопом»; или почему он не остался на бал — «я говорил вам». Нужно было что-нибудь сочинить. Я, конечно, заврался по уши. Но и директриса, надо заметить, чего-то мне недоговаривала.       — Вон, видите крышу? Дом Маэ.       — Не вижу, — признался я. Было слишком темно.       — Он огромный.       Именно так, отметил я про себя. Маэ из огромного дома, всегда в щегольских нарядах, когда не надевает пиджак, и Элиан в донедавна старых кедах и толстовках, затасканных до катышков — оба учатся в частной Сен-Дени. Школьная форма растушёвывает контраст. Поэтому я, видимо, не отдавал себе отчёт в этой разнице вплоть до того вечера.       Я попросил Элиана всё-таки найти отговорку. «Лафонтен наверняка догадается, что вы просто сбежали и ваши родители ни сном ни духом… Если она у меня спросит, я не смогу ей соврать», — не смогу соврать так, как вру сейчас вам, стоило бы дополнить. Господи, я врал очень много с позапрошлого сентября.       — Костюмные брюки порвались.       — Подходит, — согласился я.       — А я и не шучу.       И мы шагали дальше, мимо его начальной школы, мимо супермаркета, мимо зловещего пустого сквера: «Днём там прикольно», — уверял Элиан. Жилые дома мерцали окнами позади, перед нами — водонапорная башня, как полевой маяк. Там мы и стали ждать.       — Я раньше ходил туда. В том числе с Маэ. — Он указал через дорогу на притаившийся среди деревьев амбар. — Но сейчас там околачиваются малолетки, так что теперь я хожу вон туда. Ещё одно особое место. — Я обернулся за ним и глянул на ряд деревьев, выстроившихся вдоль сетчатого забора. — Если пройти слева, там бетонная труба, на ней сидеть можно. А если я однажды решу исчезнуть, оставлю там послание для вас.       — Там закрыто.       — Чаще да, чем нет.       — И как вы попадаете туда?       Элиан пожал плечами.       — Как-то. Кое-как. — Попинав сухую траву, он привалился спиной к забору, и тот со скрипом прогнулся. — Когда перестанете быть мне куратором, расскажу.       — Вы вскрываете замки?       После недолгой паузы он выдал:       — Я хочу вас.       — Вскрываете, значит.       Я отвернулся к дороге и принялся высматривать такси.       Если где и существует в этом мире святость, то это святость ребёнка в утробе. Вне утробы — нечего было уповать на то, что Элиан останется таким же бархатистым и невинным, какими однажды были все мы.       — Ну и что, — добавил он, — одно другому не мешает.       Я молчал.       Когда я прилично отъехал на такси, Элиан прислал сообщение: «Мне было бы приятно вас испортить. Но вряд ли это возможно». — «Не думаете, что уже испортили?» — «Это был не я».       В ту бессонную ночь я впервые написал в тетради: «Немногим более года назад я перебрался в Лош». Тогда я ещё не предвосхищал, что, начав, буду вынужден эту историю во что бы то ни стало закончить; я ещё не успел пообещать этого Анри.