Протеже

Записано в мае, 2017

      Вот история и настигла меня в настоящем. С незначительным зазором между событием и рефлексией над ним я продолжаю держать отчёт перед неведомым будущим.       Не осталось возможности мудро рассуждать о прошлом. Столпник наконец спустился на землю, чтобы со всей предвзятостью и узостью взора взглянуть на мельчайшие подробности суетной жизни. Настало время пожинать плоды.       В первое воскресенье мая я проснулся ранним утром в честь второго тура выборов и опять пропустил мессу.       В этот раз я не повстречал отца, но получил фотографию от Анри (бюллетень с именем одного из двух кандидатов, наполовину вложенный в конверт) и красноречивое сообщение: «Иначе я себя не прощу».       Действительно, под тяжестью извечного пессимизма, скрепя своё страстное сердце, Анри выбрал меньшее из зол. Так поступило большинство. Я же, несмотря на отрыв нацфронта в первом туре, не пошёл на компромисс и бросил в урну пустой конверт.       На это же воскресенье я назначил Элиану крестины.       Ввиду всеобщей оживлённости он запросто добрался автостопом в Лош, при этом зачем-то соврал водителю, что ему восемнадцать и он спешит на избирательный участок. На моё замечание, что не стоило начинать такой день со лжи, Элиан беззаботно рассмеялся: «Сегодня мне простятся все грехи».       Во время таинства, надев белую крещальную одежду, он преобразился: смотрел серьёзно, двигался сдержанно, то и дело шептал молитвы со мной — которые знает, таких не много.       Он вытянулся в напряжении, как свеча в его руках — бутон огня золотыми искорками отражался в его глазах; с трепетом принимал мои крестные знамения, мои прикосновения к ушам, к губам; преклонился, чтобы получить гостию и вместе с этим впервые причаститься.       Когда я собирался завершить с таинством, он, не поднимаясь с колен, поймал меня за орнат и попросил благословить его розарий.       Дикая бирюза с тёмными прожилками наконец дождалась особого случая, чтобы навсегда покинуть мою шкатулку. Вот она, и цианидовая, и морская, и гортензиевая, не испытавшая на себе абразивный материал, вместе с крестом лежала в раскрытой чаше его рук.       Я благословил розарий. Элиан за этим коротка поцеловал мою ладонь и отпустил. Тепло поцелуя не таило ничего, кроме почтения.       Кроме того я подарил Элиану толстенькую Библию так называемого карманного формата, с мелким шрифтом, которую, при желании, он смог бы легко спрятать.       В понедельник я припозднился в Сен-Дени.       Занятия уже начались, безлюдный двор, омытый лучами солнца, притих, и вдалеке я заметил скромную фигуру в сером костюме.       Лафонтен, по-видимому, наблюдала за работой садовника. День обещал быть погожим, располагающим к прогулке, и я решил поздороваться.       Едва глянув на меня, она снова отвернулась к саду и сказала:       — Когда гортензии не цветут, вас можно обыскаться.       Сейчас, написав эту фразу и перечитав её, я бы, не будь я сам свидетелем той сцены, вполне посчитал, что Лафонтен произнесла её игриво, на свой привычный лад. Пока она не заводит тему об интернате, её тон обычно выражает непоколебимый контроль над всем, что происходит — по крайней мере, в Сен-Дени.       Но в тот раз в её голосе прозвучало нечто иное. Возможно, обида, в которой она не хотела признаваться. В конце концов, если бы я правда был ей так нужен, она могла бы мне позвонить. Вместо этого она предпочла ждать меня вот так на полпути к саду.       Не выдержав давящего молчания, я спросил, что стряслось.       Она, взяв меня под локоть, рассказала.       Происшествие с сигаретами, которые я на глазах у всех спрятал в свой карман, конечно, не прошло для нас с Элианом бесследно: на нас стали обращать внимание чаще и больше. Кроме того по школе гуляют пересуды о моей личной связи с подопечным: якобы кто-то слышал, как Элиан обещал «написать сообщение» мне, и я ответил: «Буду ждать». Венцом ужасающего списка прегрешений стал наш воскресный выход в город. Мы, закончив с крестинами, позволили себе завернуть в булочную, потом прогулялись по набережной, после чего я провёл Элиана на автобусную остановку и оплатил ему билет. А ещё некоторых волнует то, что мы часто — не чаще, чем по средам — покидаем территорию школы вдвоём.       — Знаете, о ком в последний раз так судачили? О Катрин Виолет и отце Гюставе.       — Неужели? — я поддался любопытству. — И что же говорили?       — О чём?       — О Катрин Вио… Извините.       — Она прислала резюме сразу после того, как отца Гюстава перевели в Лош. По крайней мере, некоторые так считают. Я как человек не верующий, знаете, не слежу за местным клиром. А что было в действительности — не моего ума дело. — «И не вашего» — читалось в её туманном выражении глаз. — Но вы и Юнес…       Я уступил ей, пообещав впредь быть аккуратнее. Ведь и она, если быть справедливым, во многом мне уступает.       На большой перемене я увиделся с Элианом в кафетерии.       Разумеется, под неусыпным надзором стражей морального порядка я не мог поделиться новостями, к тому же Элиан торопливо проглотил обед и умчался играть в стритбол. Я остался доедать панакоту.       За стол ко мне подсела Виолет. Чудесным образом — вероятно, наблюдательности — она выяснила, что я пристрастился к яблочному соку, и потому угостила меня им. Я с удовольствием поднял стакан:       — За ваше здоровье.       Она кое-как улыбнулась, и вот мы пили и беседовали так же приветливо, как и раньше, будто никаких разногласий между нами не существовало. Во всяком случае, если речь не идёт о незыблемости церковных законов, я, что называется, сердечно люблю Катрин Виолет.       После недолгой паузы она облокотилась на стол и выразительно посмотрела. Её подобие улыбки и то растаяло, как кусочек панакоты у меня во рту.       — Вы человек желания, отец, — проговорила она тихо и твёрдо, не хуже гипнотизёра, намеренного что-нибудь мне внушить. — Вы знаете, о чём я?       Я призадумался, скорее для приличия, и кивнул.       — Я бы хотела поговорить с вами об этом.       — Охотно. Как насчёт у меня в кабинете после уроков?       Виолет, счастливая (если то, как она ритмично цокала ногтями по пустому стакану, можно считать проявлением счастья), упорхнула за пару минут до звонка. Я, не менее счастливый, что она возвращается на праведную стезю, допил сок и заметил на её стакане смазанный отпечаток помады.       Видит Господь, я изо всех сил готов был воскрешать нашу с Виолет дружбу.       По стечению обстоятельств Элиан узнал о предстоящей встрече. Когда я рассказал ему, о чём пойдёт речь, он в лёгком замешательстве переспросил:       — А вы смотрели этот фильм?       — Какой фильм?       — Ну, «Человек желаний». Старый фильм. Я вот недавно… Я говорил вам.       — Вы что-то путаете, дитя моё. Человек желаний — это пророк Даниил. Если хотите, приходите и вы.              Когда в дверь постучали, я очнулся над стопкой домашних работ по латыни, с которой так и не справился за несколько часов. Я задал терминальному классу какое-то несусветное сочинение и теперь сам над ним страдал.       Помимо того, я, вероятно, так медленно переходил от одной работы к другой, потому что размышлял о Виолет, о школьных сплетнях, о том, не дам ли новый, совершенно особенный повод злословить обо мне или просто чего-нибудь додумывать, если стражи местного порядка узнают, какие собрания я устраиваю у себя в кабинете по окончании рабочего дня. Ну, а вдруг я основал тут собственную секту?       Первым появился Элиан.       Ради моей лекции он отказался от вечерней игры в стритбол. Но мотив этой трогательной жертвы остался для меня тайной: то ли Элиан до сих пор ревнует меня к Виолет, то ли всерьёз интересуется толкованием Библии — оба повода вполне могли бы в нём ужиться.       Виолет, войдя, растерялась, но против компании Элиана не возражала.       Он — свесил ноги с подоконника, она — устроилась на козетке, обнимая у груди книгу без видимых надписей. Обложка орехового цвета в жёлтую крапинку навевала мысли о бельгийских вафлях.       — Давайте начнём с пророчества о семидесяти седьминах, — вступил я, когда мои слушатели перестали ёрзать и обратили взгляды на меня. — То есть неделях. Тогда Господь впервые назвал Даниила человеком желаний.       Виолет с Элианом внимали истории о том, каким дорогим и желанным Господу оказался Даниил, каким судьбоносным оказалось его пророчество о Мессии. Даниил единственный предсказал с точностью до года пришествие и помазание Христа, пускай и не без ухищрений символизма.       — Как вы догадались, мой отец и… моя мать, да, выбрали Даниила мне в заступники неспроста, — я, должно быть, нелепо усмехнулся, опасаясь выглядеть тщеславным. — Но как бы мне это ни льстило, прошу не приписывать мне заслуги пророка. Я не более, чем Даниэль Дюфо.       В кабинете воцарилась тишина.       За окном позади Элиана, в небе среди зефирных облаков, кричали стрижи. Это почему-то всегда напоминает мне об августовских тёплых вечерах: вольная летняя пора тем слаще и тем чудеснее, чем меньше от неё остаётся. И хотя на дворе жаркий май, стрижи имеют над моим воображением вот такую власть, вселяют в меня своим кличем чувство неизбежного конца — не трагического, а закономерного, который я переживал столько раз и который переживу снова.       Виолет подалась вперёд, глядя на меня во все глаза.       — И… это всё?       — Похоже на то. — В застывшем между нами бездействии я лишь моргнул. — Что-то не так?       — Я кое-что другое имела в виду.       Элиан сейчас же присвистнул и с обаятельной ухмылкой почти что пропел: «Ну я же говорил», после чего обратился к Виолет:       — Не думал, что вам нравятся такие фильмы.       — Какие? — вежливо — и только — спросила она. Недоумение возрастало.       Элиан пустился в пересказ, щедрый на детали.       И то правда, думал я, вряд ли Виолет смотрит такие фильмы. Более того сам Элиан, похоже, в это не верил: он ни разу к ней не обернулся, не искал возможности разделить впечатления с ней. Ему разве что хотелось продекламировать с высоты подоконника сентиментальную историю о порядочном писателе-христианине, о закоренелом подростке-картёжнике, об их взаимной и трагической любви.       Я снова убедился, как Элиану нравится танцевать на острие ножа.       Не обращая внимания на Виолет, он толковал о красоте самоотречения и о Боге, о свободе и даже о священнике, сыгравшем роль, кто бы мог догадаться, священника, самого себя.       — Он, кстати, учился там же, где и вы.       — Вот как. — Я поспешил перехватить инициативу прежде, чем Элиан сболтнул бы ещё что-нибудь — Но, по-моему, мы не отгадали загадку мадам Виолет. О чём вы хотели поговорить?       Замолчав, я умоляюще взглянул на неё.       Виолет постучала пальцем по книге, затем положила её на край стола. Я с ликованием отодвинул стопку домашних работ.       Таинственная обложка оказалась пустой с обеих сторон, и я раскрыл наугад. Чтобы сменить русло беседы, прочитал вслух первое, что попалось на глаза:       — Повсюду жизнь стремится утвердиться, ведь хаос чужд извечно естеству. Во всём душа людская обретает…       — Чего-о? — возмутился Элиан. — А хотите знать про хаос? Я сейчас вам расскажу.       — Погодите, — бросил я и снова посмотрел на Виолет, теперь со скверным предчувствием. — Что это?       Элиан, верно интерпретировав мой тон, умолк. Только раскачивал кроссовками над полом.       Виолет, похоже, улыбнулась, а может, вовсе и нет — отвечать, тем не менее, она не спешила. Будто подначивая меня разобраться самому, только еле-еле повела плечом.       Я стал вертеть книгу и так и эдак, пока не вперился в пышный шрифт на титульном листе. «Человек желания» гласило название, занявшее средину.       Я с опасением скользнул глазами выше, уже зная, чьё имя там найду. Луи Клод де Сен-Мартен.       Меня словно ударило током. Я отпрянул на стуле.       В этот момент в кабинет постучали. Вошла Лафонтен.       Она, нисколько не удивившись собравшейся компании, поприветствовала нас, достала из кармана пиджака пару-тройку исписанных тетрадных страниц и надела очки.       Я тем временем уточнил, не в курсе ли она, кто такой «человек желаний»: очевидно, двух совпадений за день мне было мало.       Лафонтен не удивилась и этому: «Не в курсе. Но вот что я знаю наверняка: ваш отец — душка и очень любит вас. Как и все мы, конечно».       В полнейшем смятении я уткнулся носом в кулак и слушал директрису, по крайней мере, старался слушать.       Как выяснилось, отец Дюфо-старший хотел узнать о моих успехах на учительском поприще и, ради беспристрастной оценки, написал об этом письмо — настоящее, бумажное — прямо Лафонтен на адрес школы. Отеческая любовь вдруг обострилась в нём, и причина, как я думал, мне понятна.       — Надо же, как старомодно, точно для меня, — сказала Лафонтен. — Но почему он просто не позвонил мне?       Я с доброй иронией объяснил, что мой отец не умеет общаться с женщинами. По правде говоря, он намеренно их избегает, и письмо в его случае — широкий жест уважения.       — А вот кое-что и для вас.       Пока я распечатывал конверт, предназначенный лично мне, Лафонтен цитировала весьма деликатные подробности: отец отзывался обо мне как о человеке принципиальном и дотошном, но смел надеяться, что я такой пришёлся в Сен-Дени к месту.       — Смеет он надеяться, — передёрнул я.       Несмотря на некоторый прогресс в наших отношениях, чувством такта он не обзавёлся.       — Читайте дальше! — потребовал Элиан.       В письме ко мне отец выразил другую надежду: «Может, не при нас, но будущее будет более мудро, и мы окажемся правы, вот увидишь. Главное — не отступать».       Он написал это в пятницу, ещё до второго тура, а значит, он уже тогда считал, что мы сходимся в убеждениях. Едва ли укладывается в голове, что политика подарила нам шанс на общность.       Всё закончилось тем, что трое человек в моём кабинете, исключая меня, бурно обсуждали мои достоинства и недостатки.       Лафонтен первой отметила, каким сконфуженным и усталым я выгляжу. Я с благодарностью кивнул. Тем не менее, меня не заботило, восхваляли ли меня или третировали. Я был признателен уже за то, что директриса вихрем ворвалась в наши планы и нарушила их.       — Мадам, ваш автобус скоро отходит, — прозорливо сказала она Виолет. — А вам, Юнес, давно пора сесть за учёбу.       — Мне тоже пора, — я встал. — Надо успеть в булочную, пока не разобрали весь хлеб.       Элиан вызвался проводить меня до ворот.       Я шёл и не мог вспомнить, забрала ли Виолет книгу со стола. Мне бы очень этого хотелось, как и притвориться на следующий день — и все последующие дни и годы, — что этого эпизода с «человеком желания» не было. Смешать вот так Даниила с каким-то еретиком… Или же это я сам всё смешал? Да и в конце концов, терзался я вопросом, неужели я неясно выразил свою позицию? Зачем же Виолет с этим продолжает донимать меня этим всем?       — Врать в полиции с таким честным видом, — послышался голос Элиана, и я осознал, что понятия не имею, о чём он говорит, — это надо верить в высшую цель. И они, значит, спрашивают: «Как долго вы знаете Жана?»       — Жана…       Повторил я это, вероятно, отупев от роя разрозненных мыслей.       — Да! Он то же самое спросил!       — Кто?       — Э-э… Этьен, — добавил Элиан без былого азарта. — Жан — это настоящее имя Руди. Этьену в полиции сказали. Вы слушаете меня?       Я остановился, постарался серьёзно взглянуть на Элиана и прошептал:       — Вы можете кое-что для меня сделать? — Его лицо вытянулось, он даже вынул руки из карманов. — Пожалуйста, разузнайте, какие именно слухи ходили о мадам Виолет и отце Гюставе. Это важно.       За те несколько мгновений, что Элиан с разочарованием на меня глазел, я сочинил правдоподобный аргумент своей просьбе. Но мне не удалось его озвучить. Слабый проблеск возбуждения на лице Элиана погас.       — Лучше бы вы попросили минет.       Мне полагалось оскорбиться, но я взял себя в руки и совершенно спокойно ушёл.       Мой интерес к Виолет ранил его, вот он и пытался ранить меня. Ночное сообщение с извинениями подтвердило мою догадку. Это была ночь с пятницы на субботу. Я, по-моему, не ответил Элиану, хотя не спал.       Никак не удавалось прекратить думать о Виолет: а что, если она всё же связана с «Опус Деи» и её задача — соблазнить ересью, а затем сдать меня им? Чем больше я размышлял, тем больше эта версия обретала черты реальности.       А раз уж так, я, безусловно, держусь замечательно. Новая идея (я трудился над тем, чтобы утрясти её в своём понимании, всю субботу) подарила мне подлинное спокойствие души. И тем лучше это раскрывает «совпадение», которое Виолет для меня подстроила: при большом старании в любой мистическо-еретической книге можно найти отсылки к Библии и использовать их. Виолет просто повезло.       Окончательно убедившись в происходящем, я с лёгким сердцем принял ванну, чтобы расслабить тело и мозг. События последних дней каруселью кружились в памяти: сплетни, яблочный сок, письма, задания по латыни, старый фильм… И священник.       Сыгравший в упомянутом Элианом фильме Марк Оресон — это имя мне было незнакомо.       Обычно, если кто-нибудь из выпускников семинарии чем-нибудь отличается — будь то громкая слава или безмолвная добродетель, — о нём с гордостью рассказывают на лекциях, его подвиги упоминают тут и там.       Тем не менее, Элиан не ошибся. Оресон и вправду учился там же, где и я.       Я погуглил. В результате поиска над статьёй из Википедии значился книжный сайт. Так мне стало известно, что Оресон не только актёр, но и писатель.       С десяток разных книг — и ни об одной я прежде не слышал. Разумеется, ничего странного: «Тайна сексуальности», «Трансгуманизм», «Проституция… и что теперь?». Животрепещущие темы на грани между мученичеством и пороком, изученные под линзой верного христианина и рукоположенного священника — что может сильнее захватывать юных неокрепших прозелитов, будущих врачевателей души?       Но факт того, что никакую из книг я не встречал в семинарской библиотеке, свидетельствовал об одном: они неугодны Святому Престолу. Это объясняло забвение, которому предали имя Оресона.       Больше всего меня привлёк «Вопрос о гомосексуальности». Я готов был расщедриться на книгу, но медлил: под каким общественным прицелом я теперь нахожусь? Только «прогрессивного» имиджа мне и не хватало. Кроме того, я плохо представлял, каковы могут быть последствия согласно каноническому праву: ничего определённого не приходило на ум; я лишь знал, что неизбежно этим что-нибудь нарушу.       На ближайшем уроке латыни, который как раз выпал второму классу, я то и дело вязнул в прострации. А когда приходил в себя, ловил не только взгляд Элиана, но и вполне участливый взгляд Моники Фернандес. Вот это да, думал я.       После урока Элиан попытался завести былой разговор о Виолет и отце Гюставе.       Он, по его словам, так ничего и не выяснил: точно никто не знает, было ли что-то между ней и отцом, но появились они в городе почти одновременно, и даже в терминальном об этом знают мало, потому что это случилось ещё до них, а всё, что известно — сплетни, оставшиеся после выпускников. А ещё…       Я его остановил. Так получилось, что больше, после выходных, история Виолет и отца Гюстава значения для меня не имела.       Конечно, я бы поделился с Элианом подоплёкой своего вопроса, если бы был целиком уверен в своей теории. С другой стороны, я однажды уже испытал Виолет, заговорив об “Опус Деи” прямо, и она выдержала проверку. Это могло означать только одно: ни разу не выдав себя при мне, она уж точно не выдаст себя перед взглядом менее настороженным. Версия про её связь с организацией послужила мне психологической опорой: что бы ни происходило, достаточно не поддаваться на уловки, только и всего.       — Не будете ли вы так любезны исполнить другую просьбу?       — К-какую? — Элиан покраснел до кончиков ушей.       — Вы бы могли заказать для меня книгу?       Это самое дальновидное, что я изобрёл.       Пускай Index Librorum Prohibitorum упразднили полвека назад, книги о религии всё ещё требуют официального одобрения Ватикана.       История, приключившаяся с Оресоном, напомнила мне мою: в Париже его докторскую о проблемах сексуальности оценили высоко, при этом конгрегация доктрины веры, вызвав его на ковёр, сообщила: по его работе индекс плачет.       В общем, Элиан согласился мне помочь, и я оформил заказ на его имя и номер телефона, а доставку — на адрес местного книжного магазина. Оставалось запастись терпением на целых «от двух до десяти дней».       Пока я ждал, решил написать Анри.       Писал я о том, как боюсь, что в книге отыщется всё то — и даже больше, — до чего я сам дошёл за два неполных, но долгих года. Боюсь, что окажется, будто я упустил нужное время в семинарии, когда стоило бы осмысливать и писать об этом, а не о том, о чём я писал доклад. Неизбежно это вселяет подозрение, что всё, что я пишу сейчас, годится лишь для дневниковой записи.       И что, Анри до сих пор считает, что мне стоит это опубликовать? Как я буду смешон со своей проповедью о встрече с обыкновенным мальчишкой. Не способный начать повесть с глубоких соображений, без публикаций в журналах — чего я надеюсь достичь?       Уж если бы я направил взгляд на читателя, я бы всего-навсего хотел, чтобы любой, кто прочтёт это, увидел Элиана моими глазами и влюбился. Речь только о любви. Такую любовь не выбирают, она естественным образом случается, как случилась со мной.       Я бы, пожалуй, начал тем, что пробудил бы сочувствие к моей наивности, дальше — настроил бы читателя сопроводить меня в качестве умудрённого мирской жизнью знатока. А после мы оба неотвратимо очаровались бы учеником Сен-Дени настолько, что раствориться в его жизни, чувствах и поступках было бы единственным способом остаться с ним рядом подольше.       Удастся ли мне это? Я не возьмусь судить, как много в этом от «вопроса о гомосексуальности» и как много — о человечности и любви.       Дни тянулись, Анри не отвечал.       Книгу доставили на третий день. С разрешения Лафонтен Элиан “отлучился в город” и в тот же вечер мы приступили к чтению. На следующий день я получил ответ.       «Прости, — писал Анри. — Всю неделю был занят из-за визита отца М. Он неожиданно вспомнил, что и этот приход ему принадлежит. Он, когда зашёл в церковь и заметил меня, даже удивился: и ты, говорит, всё ещё здесь? Наверное, думал, что я сбегу, как только он пустится в свои разъезды. И, по-видимому, его так впечатлила моя верность приходу, что он обозвал меня лучшим викарием, который у него когда либо был. Так прошли первые полчаса его визита. Затем — это было самое длительное время, которое мы проводили вместе, за всю мою жизнь. Нужно ли говорить, что мне пришлось нелегко? Ты знаешь, моя душа — сплошное кладбище чувств. Так что, если я давал волю естественным проявлениям, которые, вследствие депрессии (повторяю, я к врачам не ходил, но точнее описания не придумать), варьируются от слезливой тоски до тупой инертности, я всё равно вызвал в отце М. уйму беспокойств. А уж если я вдруг отваживался раскопать страсть и память о прошлом, выходила полная чушь: отец нет-нет да и спросит, нет ли между нами старых счетов, а то с чего это я такой надутый. В общем, по-моему, это было огромным упущением — напрашиваться обратно в захолустье ради бесплодных контактов. Я даже его странным шуткам посмеяться не мог.       Извини, я не планировал вдаваться в такие подробности. То, что мне есть с кем разделить подобные переживания… невероятно.       Оресон. Да, его книга мне знакома. Рекомендовал бы ли я тратить на неё силы и жизнь, отпущенную тебе Всевышним? Вряд ли. Она была хороша для своего периода. А на тот период припал расцвет психоанализа, и можешь себе представить, что это означает. Оресон, как по мне, был слишком им увлечён. Но с чего-то ему стоило начать, и он начал. Прекрасен в бесхитростной простоте. Отдаю должное человеку, осмелившемуся говорить о… всяком. А то, что он опередил тебя, Дани, — уж извини, готов поспорить, тебя бы одолела та же судьба, будь ты священником в Пигаль в 50-е годы.       Мой совет таков: читай Оресона для справки. Это промежуточная ступень между мракобесием и светом. Он, по большей части, задаёт вопросы, на которые не берётся отвечать. Но если тебе нужны факты без примеси фрейдизма, обратись к научным статьям — или к своему протеже».       Я продвинулся не дальше первой части труда Оресона, составив весьма благоприятное мнение о нём уже по прологу. И всё же, последовав совету Анри, на время его отложил.       Книга Виолет, которая теперь часто появляется у неё в руках, тоже перестала меня смущать. Я будто избавился от тревог и загадок.       И хотя Виолет метала в меня пытливые взгляды, я реагировал на них сдержанной улыбкой и уклонялся от сомнительных бесед, по крайней мере, до очередного разговора в моём кабинете, о котором я упомяну позже.       Один из понедельников в середине мая закончился собранием в учительской: вскоре предстоит школьный совет.       Этот совет происходит минимум два раза в год и слывет делом первостепенной — после просвещения — важности. Кое-кто из преподавателей участвует в нём, но большинство ожидает в тылу. Я отношусь ко вторым, а к тому же один занятый мною стул — это наибольший вклад, который я привнёс в подобное собрание вот уже в четвёртый раз.       Ван Дейк начал с проблем, продемонстрировав нам некий график с множеством кривых линий, накладывающихся друг на друга.       — График построен на статистике опозданий, — комментировал он, возвышаясь перед нами на кафедре. — Тенденция стабильная и чаще всего удовлетворительная. А здесь, как видите, показатели проседают. Вы правы, мадам Нуар. Это Юнес.       Несколько лиц обернулись ко мне. Не моргнув и глазом, я изображал непоколебимое внимание.       Статистика успеваемости тоже говорила не в пользу Элиана, образуя одинокие скачки на период тестов и экзаменов. Однако в другие периоды он вполне мог бы сойти за крепкого середнячка.       Я решился уточнить: не менее стабильное проседание показателей в успеваемости таких учеников, как Нодэ, никого не волнует, в то время как Элиан будоражит умы, что бы он ни творил.       Мой вопрос канул в молчание, все сосредоточились на новом разноцветном графике.       — Почему опоздания? — опять спросил я. — Для коллежа подобного графика нет. Я понимаю вашу озабоченность, но мерило должно быть для всех одно.       — Потому, — вступилась Нуар, — что лицей — это вам не коллеж! Это взрослые ответственные люди! Или безответственные, — добавила она, глядя на меня. — И школьный совет требует отдельной статистики в конце года. Если вам это кажется мелочью — являться на урок вовремя, — то спросите себя, чего стоит исполнять эту мелочь. И что мешает некоторым снизойти до простейших правил.       — Я не утверждаю, что это мелочь, мадам…       — А вот эта кардиограмма умирающего, — ван Дейк указал на график успеваемости, — спровоцирует ненужное внимание к Юнесу.       — А как же Нодэ? — не удержался я. — Его успеваемость ничего не спровоцирует? Вот, по французскому его оценки даже ниже оценок Юнеса.       — Вы не понимаете, — снова вмешалась Нуар, но ван Дейк её перебил.       — Я поясню. Из грязи в князи — это, конечно, занимательный фокус, Юнес в нём знаток. Но писать калькуляторы на “пайтоне” — не значит разбираться в математике. Один раз я пошёл Юнесу навстречу, а дальше дело было за ним. Думаете, он соизволил пошевелить пальцем? И так с каждым предметом.       Я кивнул и напомнил:       — Так что насчёт Нодэ? Вы, его куратор, как оцениваете такой результат?       — Как стабильно низкий, — с готовностью сказал ван Дейк. — Я вижу, к чему вы клоните. Вопросов к стабильно слабым ученикам куда меньше, чем к тем, кто проявляет бессистемный потенциал. В этом случае совет спросит, что мы, как педагоги, делаем и, главное, что упускаем, если потенциал не получается поддержать: недостаточно хвалим? не умеем заинтересовать? не справляемся с характером? Тогда зачем мы вообще держим такого ученика?       К своему удивлению, я ясно следил за его мыслью и не прочь был уступить. Но Нуар встряла с очередной нотацией, обращённой не столько ко мне, сколько, я бы сказал, к моему вымышленному двойнику-трикстеру:       — Уж нам-то очевидно, отец, что, выйдя из церкви в люди, вы строите тут свою оппозицию. Но за два года вы ничего не предложили для реформы наших процессов. Всё, чего вы добились — Юнес начал кое в чём подражать вам: вашей отстранённости и зазнайству. Был буйным, стал дикарём. При этом ведёт себя так же инфантильно, ничем его не пристыдить. Любопытно, откуда это у него.       Совладав с собой, я проглотил досадный намёк. В конце концов, ван Дейк с его сухой прямотой и неудачными сравнениями импонировал мне больше.       Прежде моим единственным планом на вечер было поспеть к мессе, купить хлеб и отправиться домой. А после собрания я подумывал, не пригласить ли в кабинет Элиана.       Даже при благополучном раскладе мы мало что могли исправить: график готов, любые изменение к лучшему не скрасят того, что есть.       Разумеется, я собственной рукой подписывал замечания об опозданиях в дневнике: одна минута; сорок три секунды; две минуты и пятнадцать секунд — действительно, смехотворная мелочь.       До мессы оставалось около часа.       Я вышел в кафетерий, хотя и знал, что ещё один стакан кофе надолго прогонит сон и я промучаюсь до глубокой ночи. Но мне необходимо было хорошенько поразмышлять. По дороге обратно мне встретился старшеклассник из новой компании Элиана. Какая удача, подумал я.       — Я его сегодня не видел, — тем не менее, ответил ученик. — Он с нами не играл.       Элиан обнаружился возле моего кабинета, сидящим на полу. Завидев меня, он поднялся и отряхнул невидимую пыль с форменных брюк. Да, отметил я, он и впрямь сегодня не играл.       — Замечательно, что вы здесь.       — У меня тут важное дело, — выпалил он, закрыв за собой дверь и уже шаркая туда-сюда по паркету.       — Какое совпадение, дитя моё.       Попивая кофе, я указал на стул. Элиан отмахнулся.       — Я первый. — Он присел на край стола и опустил голову. — У вас нет моего блокнота?       — Блокнота?       — Вам никто его не отдавал?       — Кажется, нет. — Я осмотрелся, хотя это было бессмысленно. Я бы о таком не забыл. — Вы его потеряли?       Элиан поджал губы. Я предположил, что он мог забыть его дома. Разве нет?       — Ещё хуже, — буркнул он и опять свесил голову. — Я никогда не забираю его отсюда. Тут, имею в виду в общежитии, безопасней всего. Если до завтра не найду, придётся тащиться домой. — Он встал, будто собираясь этим покончить, но оглянулся. — Покажете ящики стола?       Я едва не потерял дар речи: мой подопечный и крестник пытается подловить меня на краже?       Элиан успел рассмеяться. Выражение моего лица его развеселило, и глаза вновь заблестели, уныние как рукой сняло. «Я вам верю, — выговаривал он сквозь смех, — просто хочу сам увидеть, чтоб прям железно».       Любуясь его жемчужно-белой улыбкой, я вспомнил, как Нуар назвала его дикарём. Он, должно быть, всерьёз держался слишком отстранённо, если уж никому невдомёк, как он мил и приветлив.       Вдруг, водя пальцами по фигурной ручке ящика, он сказал скорее себе, чем мне:       — Лучше бы он был здесь. По разным причинам. Мне бы это было приятно.       Я не возражал и не препятствовал.       Сначала ящик слева от меня: Элиан бегло проверил, что внутри, и, не удосужившись обойти стол, потянулся к ящику справа. Я отклонился.       Пока я изучал сморщенный пиджак на его спине, Элиан приподнимал папки и тетрадные листы, на ощупь шарил в тёмной глубине — ничего. Естественно, ничего, кроме тяжелеющего чувства отчаяния. Я знал, что пытаться рыскать по моим вещам бесполезно, но смиренно ждал.       Раздался стук — в дверном проёме показалась Виолет.       Элиан нехотя выпрямился, поправил пиджак, вздохнул и, в последнем порыве надежды, бросил взгляд на книжные полки позади меня. Я задвинул ящик.       «У себя поищу», — тихо сказал он и прошмыгнул мимо Виолет безо всякого «здрасте». Это заметил не только я.       Глаза Виолет устремились туда же, куда напоследок смотрел Элиан. Где-то там я поставил «Вопрос о гомосексуальности» — умышленно корешком внутрь, — но сосредоточенное выражение Виолет понемногу разубеждало меня в этом.       Наконец её взгляд опустился на меня, и она, изменив козетке, села на стул.       — Воспитательная беседа? — И с уверенностью в голосе добавила: — Юнесу наверняка стыдно.       О, неужели это выглядело именно так? Я покачал головой прежде, чем пожалел об этом. В конце концов, как ещё Виолет могла нас понять? К тому же закрываться наедине с учениками до сих пор запрещено.       Но она больше не расспрашивала, по крайней мере, об этом. Она пришла, чтобы поговорить.       — Кто ваш любимый святой? — спросила она.       Я опять вцепился в стакан.       — Фома Аквинский.       — Я так и думала.       «Для вас всё как на ладони, не так ли?» — вертелось на языке.       Я смочил губы остатками кофе так же скромно и опасливо, как касаюсь евхаристического разбавленного вина. Можно было подумать, это сделало бы меня менее заметным, уберегло бы от очередной нелепой беседы.       — И вы знаете, кто был учителем святого Фомы?       — Альберт Великий, doctor universalis, — отчеканил я. — Патристику я сдал на “отлично”.       — Значит, вы знаете и о том, чем Альберт Великий занимался? Кроме того, что был епископом и преподавал.       Я терпеливо разминал пальцами картонный краешек стакана. При всей непредсказуемости Виолет, я понимал, к чему она ведёт, но дожидался её слов, её собственных акцентов.       — Знаете же про алхимию и магию, про… — она развернула к себе часы с Гермесом и пристально оглядела их. — Про герметизм?       Я постарался выдержать доброжелательный тон:       — Конечно он интересовался герметизмом. В то время многие интересовались им. Более того, чтобы определить, что путь ложный, на него следует для начала ступить. Вы так не считаете?       Виолет, видимо, так не считала: она совсем не изменилась в лице, будто и не слышала меня. Потому я добавил:       — Стал бы Альберт Великий великим, не пройди он путь от алхимии к химии, от астрологии к астрономии? Вы же тоже химик, Катрин.       — О, мифов толкователи, зачем вам утверждать, что в них сокрыт лишь ход небесных звёзд с законами природы вещественной и бренной?       Теперь пришёл мой черёд не поддаваться впечатлению от высокопарных фраз. К тому же цитата пахла знакомой ересью. Виолет настаивала на чём-то невразумительном:       — Я здесь не для того, чтобы спорить. Я больше не хочу играть в символизм.       Нырнув рукой в карман юбки, она вынула что-то прямоугольное и плоское, напоминающее карточку или небольшую открытку. Положила передо мной на стол.       — Это выпало мне утром, и я решила, что хватит. С нас обоих хватит. Честность — всё, что нам осталось. Если не сегодня, то, наверное, никогда.       — Колесо фортуны, — прочитал я. — Это, небось, таро?       Она едва усмехнулась. А мне было не до усмешек. Я продолжил:       — И это непозволительный в моём присутствии «символизм». — Я так сдавил стакан, что он треснул. — Уберите.       — Вам не нужно больше прятаться.       — Уберите, пока я её не порвал.       Изображение на карте внушило мне отвращение. Я смотрел на колесо и видел в нём то самое, на котором казнили святую Екатерину. И раз уж Екатерина напротив меня — никакая не великомученица, то эта участь, думал я, достанется мне.       Расправив плечи, я встал. Чувство авторитета и власти — власти, разумеется, над собой и собственной правдой — как бы вознесло меня, подняло мой подбородок.       — Я родился католиком и останусь им, что бы ни случилось. Если вам нечего больше сказать, прошу вас впредь с такими артефактами здесь не появляться.       Виолет ошарашенно уставилась, её губы шевелились, будто она о чём-то заклинала меня.       В мои школьные годы поговаривали, что так наводят порчу (или, по крайней мере, так я это запомнил): шепчут-шепчут, а потом бросают кладбищенскую землю тебе под ноги.       — Вы слышите меня, Катрин? Чего бы вы этим ни добивались, у вас ничего не выйдет. Не со мной.       Она тоже встала, хлопнув ладонью о стол.       — Говорите что угодно. — Её глаза заметались, впервые речь потекла яро, сгоряча: — Если вам до сих пор мало — хорошо. Я прочту сотню книг, сдам экзамен — пожалуйста! Моя преданность не проиграет вашей. Но знаете что? Я всё вижу. Ладно ваши часы. А как насчёт чёток? Горный хрусталь, да? Камень Водолея. Ваш камень, отец!       — Катрин! — Я начал выходить из себя. — Я не знаю, Водолей я или Овен. И знать не хочу!       Она не унималась.       — А Юнес? Думаете, я слепа? — Я развёл руками. — Он ваш ученик!       — Вот так новость! Может, он ещё и Телец? Или — Сен-Мартен, помилуй — Рыбы?       — Посмейтесь надо мной!       Обежав стол, Виолет впилась пальцами мне в локоть.       — Вы мартинист. Вы оговорились. Я всё запоминаю, отец. И я подхожу на эту роль больше Юнеса. Он ребёнок. Он глуп! Да, на него проще повлиять, но чем он вам отплатит…       Разумеется, в этом сражении мне лучше было молчать. Но куда там. Она знает, на что надавить.       — При чём здесь Юнес?       — Он был безбожником. А вчера на химии он с этой книгой, как же она… Про Иоанна Златоуста. Вы… Вы знаете, какой у него был взгляд? — Я только прищурился. — Взгляд фанатика. А фанатики рано или поздно очерняют кумира. Он не достоин быть вашим учеником.       От услышанного у меня закружилась голова. И вместе с тем — ну какой же смех!       Я попросил дать мне дорогу.       Из окна веяло тёплым воздухом и пахло влажностью. Где-то вдалеке, видимо, шёл дождь.       Нестройный крик, удары мяча о площадку, пляска листвы на ветру — всё это имело смысл, в отличие от вздора между Виолет и мной. Мир снаружи благоденствовал в целостности и гармонии, а мой кабинет в который раз становился местом трещин и разломов, искажённых интерпретаций и расшатанных норм.       — Вы хотели её порвать?       Очнувшись, я выпустил из рук прозрачный тюль, за которым не прочь был исчезнуть. Всё, что я мог — стоять спиной к Виолет и не давать ей повода меня подловить. И всё же я обернулся.       Она схватила карту и, не глядя, разорвала на две части. Затем ещё на две.       — Я сделаю всё, что пожелаете. Это моя воля, отец. Я буду следовать за вами не потому, что я никем не понятый хулиган-одиночка, отпрыск неблагополучной семьи. Я взрослая, самодостаточная женщина и полностью осознаю себя. Вы мой союзник, а не опекун.       Я дождался, пока она спрячет обрывки в карман.       Тюль, колыхаясь от ветра, щекотал мне мизинец. Я видел на полу свою тень, окружённую мазками закатного солнечного света. Каким бы нравственно искривлённым ни было это место, оно — моё, и, судя по тени, я в нём существовал и вполне был способен воздействовать на то, что происходит.       — Что ж, Катрин Виолет родом из Амбуаз, — заявил я. — Вы пришли сюда за правдой? Так и быть. Начнём с того, что вы здесь по поручению «Опус Деи».       — Что?..       Она плюхнулась обратно на стул.       — А закончим тем, что я не первый, кого вы пытаетесь дискредитировать. Что ещё вы хотите знать?