Протеже

Записано в мае, 2017

      Всё прояснилось, всё сошлось.       Тем вечером Виолет не то чтобы выслушала меня, но, скорее, не смогла, потрясённая, меня остановить, хотя предпочла бы, конечно, не слушать. Мне казалось, она, после моего обвинения, должна была хотя бы ради приличия потребовать у меня обоснований.       Вместо того она попыталась обратить сказанное мною против меня, заявила, что как раз с меня это всё и началось. Якобы потому, что я первым заговорил о Сен-Мартене, она, неверно истолковав мои слова, принялась читать его книги.       Действительно, если я однажды и солгал Виолет, сболтнув, будто намерен присоединиться к обществу Святого Креста, то насчёт мартинизма я выдерживал между нами кристальную прозрачность.       Раз уж на то пошло, дело тут было в другом.       Я ведь заговорил о Сен-Мартене не просто так, а потому, что Виолет с чего-то назвала меня святым. Этой перемене в ней совершенно ничего не предшествовало. Когда я упомянул об этом, Виолет даже не задумалась прежде, чем ответить, а это могло означать, что она заранее готовилась к подобному вопросу.       “Вы правда не такой, как остальные священники, и в этом нет моей вины”, — вот что она воскликнула, убедительно, но всё ещё достаточно театрально. Я тогда не удержался и спросил: “И многих вы знали?” Она сказала, что уж некоторых — точно. И добавила: “Я могу вам рассказать, всё расскажу, если хотите”.       Но я не хотел. Эта непрошенная откровенность — я ей не доверял.       В целом, полагаю, Виолет собиралась надавить на моё тщеславие, заявив, что я “не такой”. Она и впрямь знает обо мне больше, чем я думал.       А когда она намеревалась объяснить что-то ещё, я, раза три, кажется, попросив прекратить это, выпроводил её и щёлкнул замком. Затем по свежей памяти описал всё, что случилось и о чём мы успели поговорить, на попавшемся под руку тетрадном листке. С обратной стороны нашлось спряжение латинских глаголов. Николя Нодэ.       Хлеб, судя по времени, давно разобрали и мессу я наверняка пропустил.       Края сутаны трепетали, били по щиколоткам — я спускался к церкви св. Антония. Шагал против упрямого ветра и снова переваривал наш злосчастный диалог.       По крайней мере, веского предлога у «Опус Деи» нет, раз уж Виолет до последнего искушала меня ересью. Некая неприглядная сторона у меня, беусловно, имеется, но она соткана из таких сокровенных нюансов, что её узор едва различим в дневной час.       Поскольку с ересью не вышло, Виолет решила в конце концов прельстить меня лидерством новоиспечённой секты из пары человек. Тут весьма кстати взыграла красками близость куратора и ученика.       Конечно, когда в дело вступают несовершеннолетние, гибельным оружием будет обвинить священника в нечестивой связи. Пусть я невиновен тысячу раз, это ещё придётся доказать. Да и что моя невиновность против многовековой вины? Между тем, педофилы не вписываются в разряд духовно заблудших и морально опустошённых служителей веры; преступники «Опус Деи» не нужны. Стало быть, именно потому Виолет предпочла вообразить нас с Элианом, скорее, сектантами, нежели любовниками.       Что ж. Она ошиблась почти во всём.       Отец Гюстав наливал воду в бронзовую кропильницу, когда я вошёл. Кроме старика, задремавшего сидя на скамейке, других посетителей в церкви не было.       — Кого крестим? — шутливо поприветствовал меня отец. Услышав, что у меня к нему чрезвычайно важный разговор, он посуровел. — Очень жаль, но сегодня никак. Я ужасно занят. А вечером мне назначено к врачу, с сердцем что-то неладно.       — Храни вас Господь.       Я подхватил бутыль с водой и помог наполнить вторую кропильницу у южной стены.       К моему стыду, у отца Гюстава были причины отказать мне: в последний раз, перед крестинами Элиана, я повёл себя заносчиво. Вспомнив об этом, я пустился в извинения и признался, что успел покаяться в этом грехе.       — И самое главное, — я посмотрел в его настороженные, уставшие глаза, — я не состою ни в «Опус Деи», ни в обществе Святого Креста — и никогда не хотел.       Отец Гюстав пригласил меня в ризницу и усадил на стул, тем временем переодеваясь.       Моя история была нехитра: я навлёк на себя недовольство «Опус Деи», а посланницей правосудия оказалась Виолет. Отец, сняв с себя сто́лу, замер.       — Мне ничего об этом не известно, да и откуда мне знать.       — Вы ведь знакомы с Катрин Виолет.       — Она бывает на мессах.       Я не видел его выражения, потому продолжал:       — Отец, человек состоит из множества несовершенств, а мы с вами — люди. У меня есть основания думать, что кое-кто пытался использовать ваши слабости против вас. Я не прошу вдаваться в подробности, прошу только порассуждать. Возможно, в наших силах что-нибудь с этим сделать.       — Основания? — неестественно громко переспросил он.       — В школе ходят слухи. О вас и Катрин Виолет.       Отец Гюстав присел на край стула напротив меня, внезапно разбитый, с посеревшим лицом.       — Говорите, она из «Опус Деи»?       — И говорю, что тоже сдружился с ней. — Я придвинулся к нему вместе со стулом. — Вас, как и меня, перевели в этот приход за провинность?       Но отец Гюстав твердил о своём:       — Нет, между нами ничего не было. Понимаете? Ничего. От мужских слабостей не отрекаюсь, но у кого их нет? — Я понятливо кивал. — Это длилось недолго и закончилось давно. Вот уже… Да, почти два года, как она перестала здороваться со мной. Мне кажется, она меня презирает. Как мужчину. Катрин — она как молния. Мне за ней не угнаться.       — Дело не в вас, отец. — Я не поверил, что произнёс это. — У Виолет была определённая цель, и она, боюсь, её достигла. Нет ли у вас секретной информации об «Опус Деи» или Обществе Святого креста? Не могли ли они собирать на вас «чёрное досье»?       — Не знаю, — испуганно запричитал он, — о, я ничего не знаю, клянусь!       Отец так разволновался, что я вынужден был оставить его в покое. Уходя, я пообещал заглядывать в церковь каждый день.       Ночью разразилась майская гроза, а утро благоухало петрикором. Школьные клумбы размыло, капли падали с деревьев и разбивались о зонт.       Происшествия накануне как будто было мало для полноценной драмы: ещё до начала занятий нас созвали в кабинет Лафонтен. Собрались не только преподаватели, но и дежурные, и даже месье де Брю. Я пришёл одним из последних и топтался у стеллажей.       Лафонтен обратилась к нам:       — Сегодня ночью кое-что случилось. В общежитии, на двери одной из комнат краской написали неприличное слово.       Среди сидящих прокатился шёпот. Кто-то спрашивал: «На чьей двери?», другие хотели знать, что именно написали.       В горле пересохло. Я молчал и слушал.       За почти два года вошло в привычку ожидать, что зачинщиком всех сенсаций в Сен-Дени оказывается Элиан. И всё-таки иммунитет к этому я ещё не обрёл.       Когда Лафонтен назвала имя того, чью дверь расписали, мне несколько полегчало: Элиан Юнес. При всей вульгарности ситуации, это означало, что автор не он. По крайне мере, я на это понадеялся.       — Инцидент явно отразится на поведении учеников. Прошу принять это во внимание. Особенно неусидчивых я лично буду поить успокаивающим чаем, так и передайте им. — Вопросы о «неприличном слове» не утихали, и Лафонтен добавила: — Могу лишь сказать, что это дисфемизм к понятию «человек гомосексуальной ориентации». Ваши варианты держите, пожалуйста, при себе.       — Кому он снова насолил, — риторически воскликнула Нуар.       Рюшон с характерной озабоченностью вскинула брови.       — Девочку, наверное, м-м, не поделили.       — И это повод обзывать Юнеса нетрадиционным?       — При чём здесь традиции? Вы в каком веке? — Это возмутилась Арно, школьная медсестра. Она стояла рядом со мной. — Это же оскорбительно!       — В каком веке, мадам Арно? В веке, когда на каждом углу вещают про геев! Я понимаю, у вас «миссия», но до чего мы с этой вашей толерантностью докатились!       Как знакомо это звучало.       Пока в кабинете стоял гул, я наклонился к уху медсестры: «Дураки — это всегда другие, не так ли?» Она, вряд ли уловив подтекст, кивнула.       Лафонтен подняла руку и потребовала тишины.       — Дверь надо срочно закрасить, виновного — найти. Пройдёт месяц, год — но тот, кто позволяет себе унижать других, — голос её дрогнул, щёки раскраснелись, — обязан за это ответить. Мы не потерпим этого вредительства, этот гнусный вирус хамства. Я лично не потерплю. Спасибо за понимание и хорошего дня. Отец Дюфо, задержитесь.       Преподаватели и дежурные стали расходиться.       «Оскорбительно, вот и всё. Правду оскорблением назвала, — болтали за моей спиной. — Скоро только это и будут продвигать, нормальные будут не в моде».       Всё это я уже где-то слышал, где-то читал. В книге Оресона. Вот так прошло тридцать лет, а толки об этом всё те же.       Это открытие словно окатило меня холодной водой. Я бы хотел обернуться и поспорить, как поступил бы, будь дискуссия о чём-нибудь другом. Но в этой теме я настолько необразован, я страшно неуверен в себе. Со всей любовью к человечеству и Богу, я прежде не догадывался, что, если люди, как и я, по-настоящему задумываются о таких вещах, они способны прийти не к тем выводам, к которым пришёл я сам.       Краем взгляда я заметил: Виолет не сходила с места так уверенно, будто тоже была отцом Дюфо.       Не имея понятия, как теперь на неё смотреть, я сел за стол. Лафонтен переложила несколько папок с места на место и кашлянула.       — Вы свободны, мадам.       Дверь наконец закрылась.       После того Лафонтен по секрету рассказала, что ночью в общежитии проведут обыск на предмет краски или чего-нибудь ещё, что могло иметь отношение к произошедшему. Конечно, объяснила она, гарантий, что нарушителя найдут, нет: слишком поздно для поиска улик, но иногда и такое промедление школе на руку — усыпить бдительность не помешает.       — Это законно?       — Уж куда более законно, чем проносить в школу запрещённые вещи. Это инцидент. Чьи-то мама и папа должны узнать о таланте юного Ван Гога, а их страховка — покрыть расходы на краску, а то и на новую дверь. К тому же Юнеса нужно переселить на время этого ремонта. Ещё и школьный совет… С ума сойти. — Лафонтен обмахивалась пустой папкой, свободной рукой разгребая ворох пластин с таблетками в ящике стола: шелест не прекращался, пока она говорила. — У Юнеса в последнее время были с кем-нибудь конфликты?       Ни одного, о котором бы я знал. Я, разумеется, обещал с ним поговорить.       — Поговорите. Ученики не глупые, им известно, что такое здесь с рук не сходит, а значит… — Она выдавила таблетку из пластины и глотнула её прямо так, без воды. — Приходите после уроков. У меня новый травяной чай, полезен для пищеварения и нервов.       Оказавшись в коридоре, я сейчас же отправил Элиану сообщение и почти сразу получил ответ:

Не смейте ни во что ввязываться.

ОК.       Какое-то время я молился у себя, чтобы всё это не стало, вместо грубой шалости, предзнаменованием чего-то по-настоящему плохого. Затем пошёл на урок.       Нодэ раздал проверенные работы и округлил глаза.       — А где моя?       — Простите, я её потерял. Но списываете вы на «отлично».       Никто не прыснул со смеху, как бывало раньше, никто не поднял головы. Атмосфера в кабинете стояла удушливая, ученики притихли, но казались взвинченными, как на иголках. Даже знатоки латинского сегодня были не в духе. Один Элиан, жуя жвачку, с некоторым высокомерием поглядывал по сторонам.       Когда я попытался вызвать Фернандес к доске, она на меня даже не посмотрела: подпёрла щеку рукой и чертила на полях.       — Моника, — позвал я снова, и она пришла в себя, захлопала ресницами, будто только что проснулась.       — Не трогайте её, отец, — заявил Элиан. — Её принц бросил, она страдает.       Фернандес ничего не сказала, и, что более удивительно, ничего не сказал я. Я лишь наблюдал, желая найти в происходящем подтекст, способный разъяснить всё. На мне сказывался недостаток информации, и я, не хуже голодного, был благодарен крохам.       — Ну и как оно, — напирал Элиан громогласно, — нравится? Хотела знать? Получай!       — Это я! Я! — вскричала вдруг Фернандес, оглянувшись. — Я его бросила, а не он меня!       Элиан комично искривил рот:       — Ну, этот мудак заслужил.       — Юнес! — Я не выдержал и стукнул кулаком по столу.       Первый ряд от неожиданности подпрыгнул. Но Элиан всё паясничал: «Ой, лучше б так мне по губам».       Я не сводил с него глаз, готовый попросить его выйти. Тут он снова расслабился, втянул голову в плечи, тень апатии легла на его лицо.       — Ладно, шутка. Извините. Извините меня все.       На перемене мы парой жестов условились встретиться в беседке. Чтобы ненароком не наткнуться на Виолет, я отправился туда ещё до обеда, да и на обед решил не идти — аппетита не было. Однако, выйдя из здания, я заметил саму Виолет, направляющуюся по аллее к воротам. Никогда раньше не видел, чтобы она уходила из школы так рано.       Мне хотелось бы, сидя под куполом, наслаждаться свежестью и прохладой, такой редкой для мая. Вместо этого я оглядывал окна, воззрившиеся на нас. Не следит ли кто за особым местом? Не любуется ли праздно зеленью рогатого бука? Элиан должен был вскоре мимо него пройти.       Будничной походкой он прогуливался по мокрой траве, и вся его непринуждённость трещала по швам.       Он уселся на балюстраду, достал сигареты и зыркнул на меня.       — На моём месте вы бы тоже курили.       — Кто это сделал? — спросил я без предисловий.       — Всё тот же. И баллоны мы когда-то вскрывали, точно так же писали… неважно где.       — Баллоны?       — С краской. Я ж не глухой, услышал бы, если бы он из баллона распылял. И все услышали бы. Он, конечно, мудак, но не совсем уж тупица. Ничего, я с ним разберусь.       — Прошу вас, оставьте суд для других.       — Для других? — Он спрыгнул с балюстрады и, отведя руку с сигаретой за спину, наклонился ко мне над столом. — У него блокнот мой. Круто, да?       Внутри всё похолодело.       — Что за скорбь на лице, а? — Элиан исторг облако дыма, засмеявшись. — Не прикидывайтесь, вы всё поняли. Это ж дважды два. Фернандес тоже читала. Они вместе читали. О да, меня заводит эта мысль.       — А кто ещь… — воздух в лёгких кончился, и я торопливо втянул побольше, — кто ещё знает о том, что внутри?       — Сегодня — никто.       Элиан замолчал и с таким сочувствием поглядел на меня, что я почти ощутил себя жертвой. Он обошёл стол и сел рядом, толкнув меня в плечо.       — Слушайте, если это чмо по-хорошему отдаст, я сделаю вид, что всё окей. Плевать на дверь. В конце концов, не так уж он неправ.       Я раздумывал, сказать ли про обыск: по договорённости это должно было остаться между мной и Лафонтен.       Сказал. «На случай, если вам нужно что-нибудь спрятать».       — Типа что? — Он держался спокойно.       — Вам лучше знать, дитя моё. Сигареты, вызывающие книги, может быть.       — Библия, что ли? У меня там таки-ие заметки…       Пускай Лафонтен уверяла, что комнату Элиана обыскивать не будут и он вне подозрений, но я — я сомневался во всём.       Среди бутафорных деталей теории Виолет обо мне-мартинисте лишь одна сияла неподдельным, слепящим светом истины. Близость. И если я мог бы на время забрать у Элиана «Нарцисса и Златоуста», я бы этим не искоренил своё присутствие в его жизни, в мелочах не подвластных мне.       Я старался вникнуть в тайну его чувств. Или делал вид, что старался. Мне, белоручке, это оказалось не по зубам. Он коллекционирует мои выпавшие волосы и картонные стаканы, из которых я пил? Он назвал моим именем подушку, к которой льнёт в телесной страсти? Это его личное дело, убеждал я себя, мне незачем об этом знать. Но зато теперь я знаю, кто этот лицемер, ёжащийся не от пасмурного дня, а от погасшей в душе искры революционера, опасливый, желающий сохранить всё, как есть.       Тогда, в беседке, я встал и погладил Элиана по голове, без умысла и цели. От этого стало теплей.       Усмехаясь, он повертел головой, подставляя то затылок, то уши.       Мне было стыдно, что я не могу дать ему нечто важнее запоздалой ласки. К примеру, уверенность, что я всегда буду на его стороне. Грядёт час, казалось мне, когда за нас станут решать другие, когда наши с ним стороны не совпадут.       — Вы хотите поцеловать меня? — Элиан со мной поравнялся, высокий, насмешливый. — Выглядите именно так.       А он выглядел так, словно его у меня — мне поделом — отобрали.       После занятий я так и не пошёл к Лафонтен: она срочно убежала на приём к врачу.       Я выжидал в кабинете. Стрелки показали шесть, затем семь, начало восьмого — считая часы и минуты, я проверял работы по латыни, готовился к урокам, составлял план богословия на следующий год и отчаянно боялся пускать раздумья на самотёк. Когда стукнула дверь в уборную (никто, кроме уборщицы, в такое время не приходит), я принялся наводить порядок на столе.       Я шёл по коридору тихо, ступал аккуратно, чтобы скрип паркета под ковром не выдал меня, но, проходя мимо открытой двери медкабинета, попрощался с Арно.       Со стадиона не доносилось ни звука. Я решил пройтись туда.       Вот бы сейчас там играли, думал я, вот бы хоть что-то за день осталось неизменным, и Элиан бы, с закатанными рукавами, парил по полю, как в танце.       Но он не танцевал.       Я заметил его макушку. Он отдыхал на нижней трибуне, положив голову на спинку скамьи.       — Добрый вечер, — поздоровался я, не доходя, на случай, если он задремал.       — А? О! Здрасте, садитесь, рад снова видеть вас.       Он раскинулся, почти что загорая под меркнущим солнцем. Ни расхристанной рубашки, ни форменных брюк — только футболка и джинсы. Раз уж он переоделся, то игра была, подумал я, или должна была быть, но не состоялась.       И тогда я наконец заметил.       На его левом колене расползлось красно-коричневое пятно. «Неужели, — промелькнуло в мыслях. — Неужели он это сделал».       — У него его нет, — объявил он, глубокомысленно запинаясь между словами, и снова откинул голову назад.       — Я же просил вас ни во что не ввяз…       — Уже нет. — Опустив веки, Элиан ринулся в рассказ: — Это было что-то. Я такой, значит, хотел его правой, — слабо дёрнул рукой, — но он перехватил. Намертво. Тогда я такой левой бац — почти попал. Зацепился за шиворот, тоже намертво. Если б мог, вгрызся бы ему в горло. А он как саданёт по ногам, у-у! Думаю, ну всё, сука… А сам падаю, прямо сто процентов зарою носом в землю. Он же дылда, как давай отходить, ну, я и грохнулся. А вы бы ему точно втащили, и правой, и левой, и между глаз… Что ему я, он об меня, пидора, руки пачкать не хочет.       Что-то, как бы выразился Элиан, не клеилось: он упивается отчётом о драке, будто уже всех победил, а блокнот — неизвестно где. Адреналина должно было поубавиться, трезвость ума должна была забить тревогу. А что, если Маэ отдаст блокнот родителям Элиана? Или покажет его ван Дейку? Лафонтен? Я мог сочинить вдоволь крутых поворотов, от которых, как при морской болезни, начинало тошнить.       Я предложил Элиану сходить в медкабинет.       — Окей, схожу.       — Мадам Арно, похоже, собиралась домой, но если поторопитесь…       — Завтра схожу. Вы идите, вам пора за хлебом.       Он стал насвистывать, словно у него нет никаких проблем. А когда я спросил, сможет ли он сам дойти до медкабинета, умолк. Глянул на меня одним глазом.       Так оно и было: кроме колена пострадал левый локоть и бедро. Бедро он, по его клятвам, всего лишь ушиб. На мою просьбу подняться фыркнул: «Берёте меня на понт?» А затем взвыл, силясь встать. Рухнул обратно, застонал.       Он соврал.       Я негодовал, но страх и беспомощность превосходили. Да, Маэ, по-видимому, не гнушался бить в ответ; да, я всё это время провёл в кабинете, затаив дыхание, а мог бы не дать этому случиться. Мысленно я добавил к следующей исповеди пункт про овладевшую мною трусость, и только Господу ведомо, как я обойду истоки этого греха перед духовником.       Но все мои осознанные чаяния и чувства, как антенны, устремились к Арно. К ней я обратил немые молитвы, пока мы с Элианом кое-как обнялись и в ритме шаг-прыжок-шаг направлялись в медкабинет.       Должно быть, промысел Всевышнего привёл меня к стадиону: ни единой живой души не встретилось нам на обратном пути. Никто бы не явился на помощь, и вовсе не потому, что никто не знал, а наоборот: многие знали. И как всегда предпочли молчать.       Когда Элиан еле-еле касался земли, его объятие сдавливало мне шею, он рычал и взывал к дьяволу. Левая нога коленом смотрела слегка внутрь, я ненароком её задевал, просил прощения и обливался по́том.       Протиснувшись сквозь парадную дверь в вестибюль, я окликнул медсестру. Она показалась из-за угла в повседневной одежде, с сумкой через плечо.       — Что случилось? — строго допытывалась она, включив свет в кабинете и указав на мятного цвета кушетку. — Так, бедро. Не стопа и не колено? — Надела перчатки. — И как это вышло?       — Я упал, — выдавил Элиан и стал морщиться в попытке сесть.       — Со второго этажа? Похоже на вывих. Ложимся, снимаем штаны, аккуратно и быстро.       Элиану это показалось весёлым, он и шипел и хихикал, вместе с тем расстёгивая пуговицу джинсов. Я подхватил его со спины под мышки и помог лечь.       Его дурацкая улыбка и покрасневшие от сдерживаемых слёз глаза сбивали меня с толку. Я не понимал, насколько всё серьёзно — насколько всё казалось серьёзным ему самому.       Арно вызвала «скорую», обработала ссадину на колене, наложила пластырь и приступила к той, что розовела над локтем.       Сидя в изголовье кушетки, я украдкой поглядывал на бедро, но ракурс был неудачный. К тому же Элиан меня на этом нет-нет и ловил.       — Как думаете, я умру?       Медсестра, закончив с локтем, шлёпнула его по здоровой ноге и села за стол, включила компьютер.       — Пока всё не расскажешь — даже не мечтай. Ещё раз: откуда ты свалился? Мне нужно передать это врачам.       — Из воздуха, мадам. Играл в стритбол.       Мне померещилось, он кокетничает. И если бы Арно не покосилась на него, отняв руки от клавиатуры, я бы, возможно, промолчал.       — Он подрался.       — Я упал! — гаркнул он. — Какая разница! Меня никто не толкал, не выбрасывал из окон! По своей тупости упал!       — Думаю, это неправда, — комментировал я.       — Ч-чего-о?       Элиан заёрзал, цапнул меня за розарий, пыхтя: «Вы… вы! Охренеть!»       — Сейчас свяжу, — пригрозила медсестра.       — Я несовершеннолетний! Я без штанов!       Арно поручила мне надеть на Элиана джинсы. Они болтались у него на щиколотках, и он всячески противился мне.       «Прошу вас», — едва шевелил я губами, на что он показывал мне язык.       Дотянув джинсы выше колен, я помешкал: бедро слева превратилось в заметную выпуклость, которую можно было принять за неестественно округлую форму ягодицы. Я впервые такое видел.       — Нравится смотреть на меня? — теперь он флиртовал со мной, закинув руки за голову.       Я игнорировал это. Но не медсестра.       — Было бы на что, я такое через день вижу.       — Я не о вас, мадам.       Она нахмурилась, и я отошёл от кушетки, демонстрируя свой успех: джинсы сидели как родные, разве что ширинку Элиан не застегнул. Тем не менее Арно продолжала сверлить его взглядом.       — А что? Я думал, вам уже объявили. — Его голос был полон фальшивой наивности, он нарочито посмотрел на меня. — Нет? О том, что, ну… я люблю мужчин.       Я потупился себе под ноги и медленно выдохнул, затем, ощутив как гудит в черепе и колотится сердце, опёрся плечом о шкаф с бутылочками, баночками и чем-то ещё — раздалось тихое стеклянное цоканье.       Арно предложила мне стул. Моя нервная система, казалось, постарела на десять лет. Мне необходим был чай Лафонтен.       — Так, а сейчас ты расскажешь, с кем ты подрался. Это тот, кто испоганил дверь?       — Я не стукач, мадам.       — Тот, кто это сделал, агрессор и гомофоб. Отвечай.       — Что, только он?       Медсестра разочарованно покачала головой, забавный, по-домашнему небрежный пучок на её голове тоже качнулся.       — Не только. Но школа должна и будет защищать тебя. Бояться нечего.       — А я и не боюсь.       «Скорая» приехала в течение пятнадцати минут, и когда это случилось, когда трое человек в белой форме вкатили в медкабинет каталку, горькая реальность захлестнула меня.       Я подскочил со стула. Арно расценила это по-своему и велела сходить в общежитие, собрать вещи для Элиана.       — Зубную щётку, трусы и бритву, — подсказал он.       — За два дня ничего не отрастёт!       Никакая реплика не ускользала от неё. Меня одного, очевидно, удручало происходящее до некой глухоты, но не слуха, а ума. Я с радостью вырвался наружу.       Ученики стекались к общежитию от кафетерия, библиотеки и даже сада. Я угодил в этот беспечный поток, объяснил месье де Брю, зачем мне ключ от комнаты Элиана, и поднялся на третий этаж. Там царила буря перед восьмичасовым затишьем; я пронёсся в ней, как обломок корабля по бурлящему морю, незамеченным.       Перед дверью в комнату я застыл. Вид огромного, белобуквенного бранного слова на полированном дереве вогнал меня в ступор.       Это было точно агрессией, знаковым воплощением её. Это было жестокостью, нацеленной на Элиана, но увечащей всех вокруг; угрозой мне, причастному, и всем тем, кто осмелился бы вступиться за него, всем тем, кто, возможно, похож в своих влечениях на Элиана. Это было претворённым в жизнь обетом перейти от слов к делу, и многие знали об этом. Иначе почему ученики вели себя непринуждённей обычного и отводили от моего присутствия взгляд? Они прежде меня знали, что я этим вечером появлюсь здесь. Они знали, что будет драка, не могли не знать.       В комнате стояла духота почти такая же, как накануне перед дождём. Я распахнул окно и осмотрелся, ища какие-нибудь «коллекции» стаканов или ещё чего-нибудь. Но — ничего.       В прикроватной тумбе — «Нарцисс и Златоуст» да Библия, которую я подарил. Первую книгу я отправил в рюкзак Элиана, вторую пролистал и решил сберечь у себя до его возвращения: ни на столе у Лафонтен, ни тем более у его родителей Библии было не место.       На тумбе — зарядное устройство для телефона, пустая бутылка из-под минеральной воды и слой пыли. Сигарет нет. Я ощупал идеальную ровность матраса, кое-где заглянул под него, застелил постель. Шкаф оказался слишком велик для скудного гардероба. В уборной и по совместительству душевой ничего, кроме предсказуемых вещей, тоже не обнаружилось.       Я сложил всё, что нужно, добавив к этому спортивные штаны и футболку, выстиранную порошком без запаха.       Запах у неё, конечно, был. Так пахнет одежда после прачечной на первом этаже, по четвергам так пахнут целые классы в свежих комплектах формы. И всё же было что-то стыдное в том, как я поднёс футболку к носу: не та ли это, в которой он ночевал у меня? не пахнет ли она чем-нибудь нам лишь знакомым?       Нет.       В дверях я столкнулся с дежурным. Тот заметил рюкзак в моих руках и спросил, где Юнес.       Закрыв комнату на ключ, я покрутил ручку, проверяя, и только потом взглянул в недоверчивое лицо.       Знал ли он столько же, сколько знали все, кто разом перестал балагурить и прислушался? Хотел ли он меня в чём-нибудь обвинить?       Я встряхнул рюкзаком, отвечая на его вопрос:       — Здесь. — Когда его челюсть отвисла и он собирался парировать что-то наподобие «это не смешно», я произнёс как можно чётче, с праведной досадой: — Его забирают в больницу, можете не ждать.       В конце коридора с видом инквизитора и в окружении свиты высился Маэ. Он таращился на меня, свита таращилась на него. Я кивнул и, закинув рюкзак на плечо, зашагал прочь.       Тогда Маэ завопил, что никого не трогал. Как если бы я пришёл в общежитие ради ничтожных игр в гляделки или ради обвинений.       Я не сбавил шаг. Он догнал меня на лестнице, стараясь преградить путь.       — Он первый начал! — бился он в истерике.       — А, так это были вы.       — Он вынудил меня!       — Расскажете месье ван Дейку.       — Я знаю, у кого этот чëртов блокнот!       Мы как раз были на лестничном пролёте, и я не выдержал: схватил Маэ за отворот пиджака и подтолкнул к стене.       — Намерены торговаться со мной?       — Я бы на вашем месте согласился, — процедил он.       — А не то что? Пожалуетесь на это? — И я сильнее сжал пиджак. — Ваш единственный повод, Маэ.       — Пожалуюсь, что вы трахаете учеников.       — Ваши фантазии переходят границу. Вы не хуже меня знаете, что было и чего не было.       Ладони вспотели, Маэ с лёгкостью бы отделался от меня, если бы хотел. Но его, кажется, вдохновил шанс превратить меня в растлителя, он вперился в меня свысока, кривил рот в оскале и смаковал каждую фразу:       — А кто сказал, что я это выдумал? Я верю в то, что говорю, месье отец. Юнес стелится перед вами. Если женщины купятся на вашу смазливость, то мужиков не проведёшь. За смазливостью всегда вот это, — он бросил взгляд на мой кулак, — животное. Нереально не взять то, что просится само.       — Не судите по себе, — прошептал я.       Внизу громыхнула входная дверь.       Я, очнувшись, почти бежал.       Непостижимо уму, как некто, вроде безнравственного хулиганья, ставит мне условия и запугивает клеветой. Я собственными глазами увидел в Элиановой комнате: доказательств нашей связи, кроме записей в его блокноте, нет. Их и не могло быть! И любви его словно тоже не существует.       Без словесного облика, изображённого на бумаге так искусно, в интимных подробностях, причудливость любви выцветает. Остаётся лишь расхожее имя, одно на бесконечность проявлений, и вне контекста им ни заклинать, ни казнить.       Изъяны памяти. Это показалось мне решением, труднодостижимым и единственным, которое бы смогло замедлить, как бы снова выразился Элиан, энтропию. Уж и не вспомню, к чему он применял это слово. Всё, что я различаю теперь после наших бесед: хаос — хорошо, энтропия — плохо.       Когда я вернулся, Элиан уже лежал на каталке. Завидев меня, он вздел руку и распорядился: «Поехали!», но никто не обратил внимания. Я хотел было воспользоваться моментом и показать ему, что положил в рюкзак, но Арно поймала меня за пояс сутаны.       — Позвоните родителям?       Это застало меня врасплох, я что-то промямлил. Перепалка с Маэ выбила меня из колеи, и я всё прокручивал её про себя снова и снова.       — Что я скажу им? Какой диагноз?       — Вы правы. Я сама.       — Постойте. — Я вклинился в тесный круг медиков. — Можно ли поехать с ним?       Медсестра подняла брови, будто ей стало жаль меня.       — Что вы, отец. Я позабочусь обо всём.       — А… Насколько это серьёзно? И какая больница, где она? Это надолго? У нас скоро тест по латыни, и…       Меня угостили таблеткой и ответили на все вопросы: скорее всего, несерьёзно, но без травматолога никак, а больница недалеко, за железнодорожной станцией, вправят кость, сделают рентген, отправят домой — через неделю-полторы будет как новенький, напишет и тест, и экзамен, и «Лекарство от любви» переведёт.       Я с натугой улыбнулся. Полторы недели — это смерти подобно, а «Лекарство от любви» — сущий фарс. Но кому я мог об этом сказать.       Я обязан был поехать. Я ведь его куратор, крёстный отец, у нас остались нерешённые дела, а времени так мало. Впрочем, ничем из этого я не мог оправдаться.       Подлинный мотив скрылся под всеми уместными — и не очень — причинами. В тот миг я, забыв всё, что было до, по-новому любил. Я хотел вступить с Элианом в сговор.       Вот два фельдшера взялись за каталку и вытолкали её из кабинета. Я помчался вслед.       — Элиан, — я наклонился к нему, стараясь не отставать, — у кого сейчас ваш блокнот? Как думаете?       — Бог его знает, — с такой уж беззаботностью он ответил, будто тронулся умом.       — Маэ мог солгать?       — Мог. Сегодня ложь, завтра правда. Забейте, отец.       — Что делать, если обо всём узнают? Вы думали об этом?       — Думал. Пускай узнаю́т.       — Вы с ума сошли, дитя моё.       Миновав ворота, мы остановились возле машины "скорой". Я попросил фельдшеров дать нам несколько минут. Арно тоже встала поодаль.       — У меня есть идея, — настаивал я, стискивая холодный железный поручень каталки. — Мы можем заставить их забыть. Нужно только вернуть блокнот и потянуть время. Школьный совет, экзамены, два месяца каникул — столько всего! А потом… потом, если об этом вспомнят, нам нечего отрицать. Вы любите меня, я люблю вас — люди созданы Господом из и для любви, ничего не поделать. А какова любовь — этого им не знать, об этом ничего в вашем блокноте не было. Понимаете? Любовь не нуждается в оговорках. Никто ничего не читал, им это, допустим, приснилось.       — Ну вы и приколист. Это промывка мозгов.       — Отнюдь.       — Знаете, что такое газлайтинг?       — Послушайте, им незачем помнить о том, что их не касается. Разве нет? К тому же нет блокнота — нет доказательств. Вас без веских причин не заставят его показывать. И мадам Лафонтен, она будет на нашей стороне, я… Я поговорю с ней, всё объясню и…       Элиан с блаженным выражением на лице промурлыкал:       — Я хочу, чтобы они узнали, окей? Хочу свободно дышать.       — Нет же, дитя моё, — взмолился я сквозь зубы, — это неправильно, это не только о вас. Я найду ваш блокнот, но без вашей помощи…       Он положил руку на поручень поверх моей. Я осёкся. Фельдшерица, посмотрев на часы, направилась к нам.       Тогда я, наверное обезумев, затараторил в самое ухо Элиана: я по-настоящему упрашивал его смиловаться, не обрекать меня на муки, на потерю самого дорогого, клялся сделать всё, чего он пожелает, только бы он сохранил секрет. Они исковеркают истину, они ничего не поймут!       Фельдшерица, приблизившись, пожаловалась на поздний час. Я выпрямился.       — Всё будет окей, — пообещал Элиан, не моргая. В уголках его глаз собрались слёзы, и я не понимал почему.       — Вам больно? — последнее что я спросил.       Он, сглотнув, мотнул головой, и его, вместе с Арно, упаковали в машину.       Пока я провожал «скорую» взглядом, в кармане пиликнул телефон. чего пожелаю? Какая ирония. вы в курсе, сплетни не остановить       Отойдя вверх по улице, подальше от ворот, я сел прямо на бровку тротуара.       На сиреневом небе замерцала первая звезда.