Протеже

Записано в мае, 2017

      Нужно испортить дюжину надфилей, чтобы получить одну отмычку. Я понятия не имею, какой чуткости и сноровки требует эта работа. Зато знаю, что получается, если использовать обыкновенную бумагу вместо наждачной, а вместо напильника — карандаш.       Итак, очутившись на обочине тем вечером, когда Элиана забрали в больницу, я наверняка знал одно: ситуация вышла из-под контроля. Подняться на ноги не удавалось, а от головной боли сводило челюсть.       Как бы сейчас поступил Элиан?       У меня с собой имелись лишь ключи от квартиры, немного наличных денег, телефон и карманная Библия. Я достал телефон.       Если бы мне сказали, что однажды поймают меня на запросе в Гугл: «Как решить проблему?», я бы, разумеется, посчитал, что, во-первых, это я, должно быть, разыгрываю шутку, а во-вторых, только Господу известно будущее, так что все эти предсказания — чушь.       Вернувшись домой, я грифелем стачивал белизну бумаги, порой напрасно, порой — очень даже впопад. Я устроил мозговой штурм.       Очерчивая проблему, я вычёркивал всё, что ею не является, отсекал совпадения от причин и следствий, искал аргументы, спорил сам с собой, и в итоге выстроил не идеальный, но всё же план «Д». И ещё один, запасной план «Л».       По моим расчётам план «Л», согласно которому мне стоит пойти к Лафонтен и во всём ей признаться, превосходит: на его осуществление отваги понадобится не более, чем на исповедь, а времени — и того меньше. Гнетущая непредсказуемость, сковавшая меня, так и развеется. Именно план «Л», не будь я субъектом происходящего, я бы назвал решением правильным, несомненно зрелым.       К тому же план «Д» (иначе говоря «Даниэль») пестрит изъянами, полагается на риск и удачу и, при наихудшем развитии событий, неизбежно перетечёт в план «Л». Так почему бы не сократить блуждание по кругам этого чистилища?       Есть кое-что, в чём план «Л» уступает: он, если осуществится, разрушит мой и без того зыбкий авторитет преподавателя, кем я, впрочем, по призванию никогда не был. Терпимая утрата, если до неё дойдёт. Рассиживая на асфальте, я успел с ней смириться.       План «Д», напротив, дарит маленькую надежду на большую победу, возлагает всю ответственность на меня: я сам обращусь к Фернандес, попрошу её помощи (если верить Элиановым записям, она наверняка бóльшая союзница мне, чем Маэ), чтобы вернуть блокнот в сохранность; а затем время сделает своё дело, пока я буду стеречь наши тайны.       Если нужно будет, я не отдам блокнот Элиану: всё равно, по его словам, он его не перечитывает, так зачем? О нет, если так будет лучше, я отправлю его почтой в Шампань. Никому не позволю больше к нему прикоснуться. Пусть Элиан прав: сплетни не остановить. Но, как и с Виолет и отцом Гюставом, сплетни рано или поздно угасают, если они — это всё, что осталось.       Чем больше я размышляю об этом плане, тем сильнее он мне нравится. Если у меня есть хотя бы шанс уладить всё собственными руками (несмотря на то, что шансом связаться с Маэ я пренебрёг, потому что не в полной мере тогда осознал своё положение), я обязан воспользоваться им.       Фернандес, ох, Фернандес… Вот и руки не слушаются, едва вижу, что пишу, и фонарь за окном вскоре погаснет. Розарий и колоратку я снял ещё по приходе домой, теперь ничего не стесняет. Наоборот, я, как, пожалуй, и Элиан, свободно дышу.       Ни как я перебрался на диван, ни как проспал череду будильников следующим утром, я бы не вспомнил.       Среда в Сен-Дени без Элиана в ином случае означала бы потерянный день. Но эта среда, среда семнадцатого мая, оказалась именно такой, какой была мне нужна.       К десяти я уже завтракал в кафетерии. Не определившись, чего мне хочется больше: вафель или панакоты, я заказал и то и другое. Яблочный сок оставил на потом.       Если бы речь шла об Элиане и если бы он сам меня не нашёл, я бы в такой день нашёл его на стадионе. Что касалось Фернандес, с её распорядком я не был знаком.       Стоило мне подняться на второй этаж, я уже знал, что в учительской что-то творится. Это было понятно хотя бы по тому, что дверь, обыкновенно распахнутую, закрыли. Как только я взялся за ручку, неразборчивый клёкот голосов заглох.       Войдя, я поздоровался.       К моему удивлению, в учительской собралось не более пяти человек, и тем безудержней казалась дискуссия, вспыхнувшая без меня. Они уставились, будто меня сам чёрт принёс.       Нуар, не изменяя себе, расположилась за центральным столом и смотрела по-прокурорски. Рядом с ней смущённым приложением сидела Рюшон и то и дело щёлкала ручкой.       Я извинился и хотел было пройти к стенду с расписанием внеклассных кружков, а от него — к стенду со списком учащихся, посещающих эти кружки, когда с другой стороны, с некоторой заминкой, отозвался ван Дейк:       — Доброе утро. Как спалось?       Пристроившись возле копировальной машины, с пачкой распечаток под мышкой, он скрестил щиколотки и показательно скучал. Вместо того, чтобы в удобный момент сбежать к себе в кабинет, он предпочёл обратиться ко мне. Никого прежде не заботили мои опоздания. Тем более они не могли заботить того, кто меня не ждёт.       Признавшись, что спалось мне прекрасно, я свернул между столами прямо к ван Дейку и поинтересовался, где и когда я могу найти Монику Фернандес. Этого он тоже будто ждал.       — По какому поводу? С моими подопечными вы будете говорить либо на уроках, либо через меня.       Я пожал плечами: «Будь по-вашему», — и всё же отправился к стенду.       Ван Дейк, тем не менее, на этом не закончил:       — Что вы ищете там? Отдохнули бы, взяли бы выходной.       — Сразу на недельку, — предложила Нуар. — Всё равно Юнес тут до конца мая не покажется.       Я молча обернулся. В дальнем углу сидела Виолет — я заметил её лишь теперь — и, поедая густой йогурт ложка за ложкой, не спускала с меня глаз. Несмотря на её присутствие, в учительской не оказалось никого, кто бы меня поддержал. Разве что Сам Бог.       Значит, подумал я, до моего появления они пылко философствовали о травме Элиана. А ван Дейк, должно быть, и без моих стараний знал, кто в ней виноват. Как тут не ощетиниться.       — Вам что, совсем не жаль Юнеса?       Вопрос принадлежал Нери. Ей, по-видимому, тоже было что мне предъявить.       — А вам? — только и передёрнул я и двинулся строго к двери, решив, что список учеников я могу проверить и удалённо: стоит только вынуть ноутбук из выдвижного ящика и сдуть с него пыль.       — Вечные поблажки! Что вы вылепили из него? Совесть спать не мешает?       Тогда я остановился.       Ожидаемо, что обо мне думают именно это. Разве Элиан меня не предупреждал?       Между тем никто раньше не смел высказываться о моей совести таким неуважительным тоном.       Присев на край ближайшего стола, я сцепил руки на колене.       — Продолжайте, мадам. С удовольствием выслушаю, чем не угодил вам.       Нери не удалось больше вставить ни слова. В коллективе, где присутствует Нуар, все диалоги, как известно, ведутся с Нуар.       — Угождаете вы Юнесу. А мадам Нери имела в виду, что ваш, назовём это так, стиль курирования деморализует не только Юнеса, но и других учеников. Представьте: прибегает к вам ваш Юнес и заявляет, что хочет заменить вас на мадам Нери, потому что она, скажем, куда лояльнее, менее требовательна к дисциплине и замечания в дневник пишет через одно, а если ей глазки построить, то и родителям не «настучит», не то что вы. — Она, чуть поалев, расплылась в усмешке. Нери угукала из-за её спины. Рюшон, еле выдержав эту историю, с трагическим «ох» отвела от меня взгляд. — Как вам?       — Это ужасно, — согласился я. — Но такова судьба куратора — находить компромисс. Если я могу чем-нибудь помочь…       — Ах, отец, мы не христиане, нам незачем страдать. Взвалили на себя крест попустителя — несите его сами. А кроме того, что скажете на это?       Нуар грациозным скольжением рук под стол и обратно достала нечто чёрное и прямоугольное, хорошо мне знакомое, и бережно, словно хрусталь, положила перед собой, лишь бы я сполна насмотрелся.       Усмирив первый импульс, я подался вперёд и стиснул зубы. Стол скрипнул.       Я почти стоял, притворяясь, что сижу, и пристально следил: на донельзя (в таких обстоятельствах) близком расстоянии лежал неистово желанный блокнот. Одно движение, — проворное, на которое я способен только в уме, — и вот она, победа, свобода — и Элиана, и моя. По моим лихорадочным расчётам происходило нечто из ряда вон. Ни один из моих планов не предусматривал такого.       — Не спросите, откуда это у меня?       Меня это не волновало.       — Куда важнее, мадам, что это принадлежит не вам.       Она подняла брови, будто говоря: «Да что вы?»       Я, тем не менее, шагнул к столу и опустил руку на блокнот.       — И не вам! — выдала она, прихлопнув своей ладонью сверху.       Чехол прогнулся, как пустой. Вместе с ним сердце ухнуло ниже всех пределов, в бездну, которая, видимо, засосала и сам блокнот. Я тщился сбросить, отодрать чужие пальцы от своей свободы. Нуар хохотала.       — Я же говорила! Красная тряпка для него!       Отняв чехол, я рванул молнию. Руки тряслись, горло сдавило: я готов был захлебнуться ядовитым рёвом.       — Где?..       Вывернув наизнанку, я швырнул чехол обратно на стол. Он насмехался пустой чёрной пастью.       Я оглянулся. Ван Дейк, Рюшон и Нери, оторопев, глазели на меня. Так наблюдают за зрелищем отвратительным, противоестественным, испытывая нездоровое удовольствие. Одна Нуар не могла нарадоваться мне, как цирковой зверушке.       — Такая мягкая кожа, отец. Как называется ваш крем?       Они с ван Дейком зашлись в смехе. Рюшон, прижав к себе сумочку, устремилась прочь. Только дверь стукнула.       Мельком глянув на свои руки, я сложил два плюс два. Вот стою я посреди учительской и заново привыкаю дышать: размеренно, глубоко, без нервных спазмов в груди. А блокнота нет. Меня обвели вокруг пальца, поманили чучелом, ведь знали, что куплюсь. Ведь теперь они знают всё.       Нуар опять залюбезничала: ей не хочется меня изводить, потому она — так и быть — расскажет, как всё случилось.       После слов о том, что блокнот, ещё целый и невредимый, обнаружился в учительской утром и кто его принёс — неразгаданная тайна, слушать я перестал. Очередной спектакль.       Черту приличной беседы пересекли в миг, когда я переступил порог. С таким соображением и без угрызений негожей, как выяснилось, совести я вмешивался в рассказ и говорил параллельно с Нуар. Мой размагниченный нравственный компас намекал, что всё, чем занимались в учительской с утра и до той самой минуты — вандализм похуже ругательств на двери.       Ван Дейк тем временем вяло свернул распечатанный дидактический материал в трубку и сунул в карман, с тяжестью в по́ступи переместился на стул, всё равно что его заставляли участвовать во всём этом.       — Послушайте. Да, мы читали. И не только мы, — он жестом обвёл учительскую. — Среди нас, насколько мне известно, марксистов нет, но вот этот ваш опиум про христианскую мораль и нежную подростковую душу тут не к месту.       — О да, ещё бы, марксистов нет! — Я с облегчением отвернулся от Нуар. Терпение было на исходе. — Иначе бы вы знали, что религия — это вздох угнетённого существа, сердце бессердечного мира и дух бездуховного порядка. Ничего не напоминает? Нет, постойте, — я отмахнулся от попытки ван Дейка встрять. — Вырывать из контекста и искать простые ответы на сложные вопросы — чересчур соблазнительно, я понимаю.       — Контекст? Вы хотите контекст? — Нуар натурально взвизгнула.       Я стоял на своём.       — Даже учёные умы, вроде вас, не могут этому сопротивляться. Так же вы поступили и с блокнотом Юнеса, я прав? Открыли на первой попавшейся странице и, как из оракула, выдрали фразу наугад, веря, что она вам всё объяснит? Какое же наплевательство к человеческой душе — игнорировать столько слов и усилий. Разве, если бы одной фразы было достаточно, он бы так много писал?       Ван Дейка не проняло, он недовольно посопел носом.       — Вы и мёртвому зубы заговорите.       Нери кудахтнула: «Так не говорят, месье!»       — А хотелось бы вам, — со всей откровенностью ответил я и окликнул Нуар: она была занята телефоном. — Вы вернёте блокнот или нет? У меня полно дел, и препираться с вами мне некогда.       Нуар покачала экраном телефона у меня перед носом.       Различив фотографию, изображающую невнятный почерк, я сейчас же спросил, что это. За миг до того, как уловить суть, я искренне не понимал. А когда понял — вновь переспросил.       С непонимающего взятки гладки. Пускай всего на несколько секунд.       Для начала Нуар покраснела и прикусила губу, выпучив глаза в телефон. Манифестация потуг и внутренней борьбы со всем правдоподобием отразилась на её лице, но это не мешало мне уличить её в притворстве. Собравшись с духом, она зачитала: «Ты прикинь, представь только: он тронул меня! Лез на рожон! Как он меня испытывал!»       Тогда я потребовал остановиться.       Мой надломленный голос звучал слабо, в противовес тому как звонко трепыхались роковые цитаты в окружении стен, увешанных плакатами и списками правил: как не допустить травлю в школе; что делать, если ты свидетель; а педагоги — это, кстати, супергерои, и, кроме неоспоримой рыцарской доблести, среди их суперспособностей также терпение, эмпатия и открытость миру.       «Я бы так в конвульсиях и свалился под парту! — декламировала Нуар. — Что я себе ни воображал! Только бы у меня…» Тут она — понарошку, конечно; она ведь видела этот текст не в первый раз, — была на грани того, чтобы замолчать слово, и всё же отчеканила: «Только бы у меня не встал!»       Нери прикрыла рот рукой.       — Стоп! Прошу вас! — выпалил я. В горле зазудело.       Но Нуар словно впала в транс и эффектно поигрывала интонацией: «Он не знает, как выглядят засосы. Серьёзно?»       Вся эта распутная болтовня, которую Элиан, я уверен, насвистывал у себя в голове, прежде чем перенести на бумагу, в исполнении Нуар превратилась в суровые обороты речи.       «Чуть с языка не сорвалось: хотите, покажу? А хотите, попробуйте сами…»       — Хватит! — грянуло из угла. Кулак ударил по столу.       Пластиковый стакан из-под йогурта упал набок, и звякнула ложка. Виолет встала, расправив плечи.       — Не ясно, что ли? Это всё Юнес! Капля его жёлчи испортит океан кристальной воды! А отец Дюфо — человек незыблемой морали! Порядочный и честный!       В наступившем безмолвии я отшатнулся от Нуар, к которой невольно подбирался с каждым прочитанным словом.       Жар прокатился под кожей. Глухота в одном ухе и дурное кручение в желудке. Я потёр взмокший лоб. Чувствовал я себя так, как если бы кто-то ворошил рану, ковырял её грубыми пальцами, грязными ногтями.       Блокнот Элиана — одна стигма на двоих. Если бы я мог умолять Господа лишь об одном, я бы пожелал, чтобы блокнот замироточил и всё, написанное в нём, изъело маслянистой влагой.       Нуар, отложив телефон, сощурилась.       — Отец Дюфо, дорогая моя, сам выбрал этот путь. А судить о его порядочности будут те, у кого есть такое право.       — Ну, что ж, — глянув на наручные часы, ван Дейк поднялся и застегнул пиджак на единственную пуговицу, — мне пора. Писульки эти, мадам Виолет, — ещё не конец. Есть тут и сторонний, непредвзятый взгляд.       Я выметнулся из учительской, пока ван Дейк возился позади, чтобы не выйти с ним вместе. И побежал.       Нет сомнений, что «непредвзятым взглядом» ван Дейк называл инсинуации Маэ о характере наших с Элианом отношений, но ему достало хорошего тона не порочить меня без доказательств. Тем не менее, план «Д» провалился, для плана «Л» — я, по-видимому, опоздал.       У моего кабинета меня догнала Виолет.       Я развернулся спиной к двери, переплетя на груди руки. Кабинет — последняя линия защиты, самая надёжная, моё право на паузу длиною в минуты и часы — в общем, как мне будет угодно.       Поскольку Виолет не находилась со словами, я сказал, что зря она пыталась оправдать меня, особенно за счёт Элиана. Она ответила, что «Юнес давно не скрывает своих поползновений», а ещё — она же не слепа. Её зрячесть, я, разумеется, не отрицал, но и видела она не всё, предположил я, и неверно представляет себе, о чём написано в блокноте.       — Пожалуйста, мадам. Мне нужно побыть одному.       — Нет. — Она схватила меня за запястье, ключ в моей руке ткнулся мимо скважины. — Я всё прекрасно представляю. Я прочла, от корки до корки.       Её покрасневшие глаза (всю ночь, небось, читала?) застлались тонкой пеленой — нет, не слёз, — жалости ко мне; праведное негодование собралось морщинками между бровей. Она не отпускала меня. Я не хотел, но и не прекращал смотреть.       — Значит, это вы, — я намеревался спросить, но не вышло. Сомнений в этом не было. — Мы с вами, по-видимому, читали не одно и то же.       Виолет растерялась: «А вы?..»       Я со второй попытки повернул ключ и надеялся отделаться обиженным молчанием, однако был, скорее, неприятно удивлён тем, что удивляться, собственно, нечему. Это я оттолкнул её. И стоило Маэ подбросить ей блокнот, она с ним, естественно, пошла не ко мне, не после моих праведных нападок и её порванный козырей из юбочного кармана. Может быть, это я во всём, во всём на свете виноват.       — Отец! — Она придержала за мной дверь. — Он плохо на вас влияет. В его стиле было бы затащить вас на дно на глазах у всей школы. Я не могла позволить этому случиться. Поймите меня.       В узком проёме между дверью и косяком я видел лишь линию её искажённого, потерявшего прежние краски лица: дрожащие ресницы левого глаза, острую бледную скулу, маленькую ноздрю и приоткрытый рот, тоже наверняка бесцветный под амарантовой помадой. И всё-таки живописно, как картина дома у Анри, которая перестала волновать. Хотелось закрыться, отрезать кабинет от коридора — и никогда больше всего этого не видеть.       «По-вашему, я ещё не на дне?» — произнёс я прежде, чем окончательно захлопнул дверь.       Я померил кабинет шагами, пролистал список звонков до исходящего Элиану, нажал кнопку вызова и сразу же — «отбой». Ещё немного поразмыслил, заметил распятие, но молиться не стал. Со стыдом и прискорбием я признал, что это не поможет. Не теперь, когда с лёгкой подачи Виолет с минуты на минуту на меня ополчится Сен-Дени.       Действительно, теперь я вижу суть причудливых вывертов Катрин Виолет.       Допустим, священник, впавший сразу в несколько смертных грехов и по совместительству в тяжкое светское правонарушение, — это действительно обуза не для «Опус Деи». Но они не преминут заявить, что подозревали во мне неладное и настоятельно рекомендовали архиепископу отправить меня в Общество Святого Креста. Они видели. Одного моего примера будет достаточно, чтобы путы «Опус Деи» раскинулись ещё шире, а из их «рекомендаций» сделали новую догму. Борьба с педофилией в лоне католической церкви наконец обретёт имя и даст о себе знать. И всё это ценой какого-то Даниэля Дюфо. Подумаешь, он и без того не очень-то нравится Ватикану.       Мне нужно было поговорить с Элианом, но в телефонном режиме я этого сделать не мог. Потому я заглянул в медкабинет к Арно.       — А мы сегодня уже отправили посетителя. Точнее, посетительницу, Монику Фернандес. Сама вызвалась. О, не беспокойтесь, осложнений нет, теперь — только восстанавливаться.       Арно улыбалась так широко, что её щёки, округлившись, стали похожи на две половинки персика с мягким золотистым пушком.       — Вот как, — я всё же прошёл к её столу, приготовив бумажный стикер. — Может быть, я навещу его вечером? Или завтра с утра? Напишите, пожалуйста, адрес.       — Ах, конечно… Конечно, я могу написать. — Она посмотрела на стикер, но поколебалась, лицо её вытянулось. — Видите ли, сегодня вечером его выписывают, так что… Вы сможете навестить его дома.       «Не смогу», — возразил внутренний голос.       Арно отулыбалась и вернулась к компьютеру, бросив меня переминаться с ноги на ногу посреди медкабинета.       Тогда я решительно отодвинул стул.       Я ступил на неизведанную территорию: мы с Элианом не практиковали ролевых игр в куратора и подопечного в полной мере — не следовали основному правилу Сен-Дени о разграничении школьного и личного, и я не знал — и не знаю, — как обойти это правило, как лавировать на пределе между кураторской опекой и человеческим интересом, чтобы не впасть ненароком в крайность.       — Послушайте, мадам, — заговорил я тихо, — мне необходимо кое-что обсудить с Юнесом и как можно скорее. Я бы поехал к нему хоть сейчас. Ситуация, как вам известно, сложилась не из приятных.       — Не терпится поучать его, что гомосексуальность — грех?       Оробев, я коротко опроверг её слова.       — И что тогда обсуждать? По Юнесу, может, и не видно, но он пережил травму, и ваши напоминания об этом ни к чему. Это не его ответственность и не его вина. Остальное — подождёт.       В душе ещё теплилась надежда, что медсестра способна понять меня. Но рассудок подсказывал: то, что она ведёт лекции по сексуальному образованию, не гарантирует, что она одобрит неоднозначность нашей с Элианом любви. Его любовь — безусловно. А вот священников в списке её подзащитных, вероятно, нет.       Извинившись, я ушёл. Наибольшее, к чему я должен стремиться — не давать пищу для новых сомнений и не наживать новых врагов.       То ли дело Рюшон.       Она, заметив меня, вильнула за угол. Я поспел за ней, прямо в подсобку, которую она делит с Нуар. Самой Нуар не было, да она бы и не поместилась: пространства там — всего на два человека и столик на колёсиках, заваленный горой книг и больших настенных карт. Верхняя демонстрировала границы некогда Римской империи.       — Ну, вот чего, чего вы сюда пришли! — пролепетала Рюшон, юркнув за столик и как бы отгораживаясь от меня.       — Я ни одного злого слова от вас не слышал. — Она настороженно выглядывала из-за горы. — У вас же есть своё мнение, мадам Рюшон? Вы же не согласны… не полностью согласны с тем, что произошло в учительской?       Никак не ответив, не подав мне какой бы то ни было знак об истинных мыслях, она принялась перекладывать карты со стопки на стопку и всячески сортировать их.       — Я не прошу вас жертвовать ради меня дружбой с мадам Нуар. Ни малейших жертв я не заслужил. Но, если дойдёт до официальных разбирательств, я могу рассчитывать на вас? Вы бы не хотели, чтобы меня обвинили в том, чего я не совершал?       — Я бы, м-м, хотела, отец, — откликнулась она, не поднимая глаз, — чтобы всё у нас, как говорится, было мирно. Как всегда. То есть как раньше. Вы, конечно, хороший человек, это всё, что я, э-эм, знаю. Если меня спросят — так и… скажу.       — А если не спросят?       На это она промолчала. Если она не испугалась за себя и своё насиженное место, то за Грегуара — непременно.       Чувство скованности — физической и ментальной — вернулось, когда я покинул подсобку.       Искать союзницу в лице Лафонтен было бы низко и лукаво, если ей предстоит меня судить. А больше у меня никого не осталось.       Вечером Элиан прислал сообщение о том, что Фернандес проведала его и он ума не приложит, как это понимать.       Я не ответил.       Я тоже не приложу.       Пока кафетерий был закрыт, я любовался печальной красотой полурасцвётших бутонов. Торопясь созреть, они напоминали те, которые я уже однажды видел здесь — в сентябре 2015-го. Как знать, может, они даже скучились на тех же ветках, имеют столько же лепестков в соцветиях и существуют вне времени. Для них всё осталось как всегда.       А меня по вечерам болезненная усталость роняет в объятия ночи, и та, рисуя диван с вмятиной обманчиво притягательным и обещая мне живительное забытьё, на деле вытесняет мой сон каким-то особенно липким, тягучим, как смола, мраком. Была бы моя воля, предпочёл бы не спать.       В это утро по округе витал аромат костра.       Вернувшись из кафетерия, я сидел у окна и рассеянно наблюдал за пузырьками в кофейной пенке, когда позвонила Лафонтен: «Жду вас». Я тоже этого ждал.       Мы не уславливались о встрече, но этот момент неотвратимо бы настал. Я, с нездоровой лёгкостью в голове и желудке, приближался к чему-то заветному и в то же время кошмарному.       Открывая дверь директорского кабинета, я воображал всякое: и то, как Лафонтен будет виртуозно, с присущей ей щепетильностью меня порицать, и то, как она ниспошлёт на меня презрительное молчание, а после — так же, как меня однажды вынудили подписать указ о переводе в Турень, — выдаст мне документ с пробелами для имени, должности и пары дат. Я вновь всё подпишу. Ах, если бы, думал я, я оказался первым, кто всё ей об этом расскажет.       Бессонница, похоже, мучила и Лафонтен: даже линзы очков не скрыли от меня лиловые круги под её глазами. Я жмурился от едкого солнца, плеснувшего светом из-за облаков прямо в полированную столешницу. Пахло дымом. Но не от костра.       Уловив сладковатые ноты и присмотревшись, я чуть было не попятился: неужто ошибся дверью, а то и целым этажом?       Нет, то, конечно, была Лафонтен. В её руке дымилась тонкая сигарета.       — Знаете, я потеряла свою брошь. — С отсутствующим видом директриса затушила сигарету о край керамической вазочки, которая теперь служила не только декором. — Отдавала пиджак в химчистку — и вот не знаю, куда подевала её. А ведь это подарок Жан-Шарля.       Пиджак Лафонтен висел на спинке стула, так что мне было не видать, на месте ли стрекоза.       Так или иначе, я стоял неподвижно, приросший туфлями к паркету, и не отвечал: я не был уверен, обращалась ли Лафонтен ко мне или к незримому собеседнику, с которым она курила. Жан-Шарль?       Застать её такой ранило меня сильнее, чем если бы она рассердилась.       Все, кто успел надорваться в досаде и возмутиться моим поступкам, не был так повержен в своей душе, как эта женщина, покусывавшая ноготь на большом пальце и никак не поднимавшая на меня взгляд.       К горлу подступил жгучий ком, целый клубок из слов раскаяния.       — Пожалуйста, — тихо попросил я. Начните меня бичевать! — Не курите.       Лафонтен достала ещё одну сигарету из упаковки.       — Вы были неправы, — упрекнула она, — категорически неправы, когда стали утаивать от меня. Как я, по-вашему, должна помочь вам?       — Вы не должны.       — То есть помощь вам не нужна?       Неприязненно вскинув брови, она вынула некую книжку из ящика стола. По закладке-ленточке внутри я узнал блокнот, а на чисто-белой обложке, которую я видел впервые, красовалась уже знакомая фраза, выведенная чёрным маркером: «Бродяга вселенной».       Лафонтен что-то отыскала в блокноте — уголок одной из страниц был загнут — и подвинула на край стола.       Мне пришлось подойти, неуклюже переставляя задубевшие ноги.       Бог существует. Он поэт.       стихи прилагаются (будут где-то здесь).       два обалденных дня и ночи у Даниэля. я попросил его о них, хотел и настаивал, готов был заплакать (ради чего я вообще тащился в лош? чтоб директриса меня как помоечного кота домой забрала?) Он послушал. снизошёл. и кстати я его за язык (почти) не тянул.       случилось столько всего я просто вне себя, я чокнусь если опишу, переживу опять и то как дрочил глядя в его зеркало, и то как закинул на него ногу а он удирал.       как маленький. пусть на секунду но я заметил, я всё понял потому что от чего можно так удирать? о эта невидимая твёрдая сила там, в пижамных штанах, она только от Бога.       мы близки как никто. нельзя узнать Бога по-настоящему пока он не метнёт в тебя молнии праведного гнева. или пока не прижмёт к полу и не станет изгонять демонов. пока не проклянёт, пока не выгонит, пока не остановит и не упадёт на колени, пока украдкой не поцелует в шею, если не губами то носом. ну и что. готов поверить что ближе меня никто ещё к нему не подбирался. а в воскресенье мы пошли в церковь а потом какие же глубокие беседы мы вели. я не затем пишу здесь чтобы хвалить свою жизнь перед тобой, но надеюсь ты жалеешь что умер. ты бы точно захотел познакомиться с ним…       Я положил блокнот на стол.       Лицо пылало, кровь барабанила в висках. Из последних сил я сдерживался, чтобы не поддаться панике и не пасть, как выразился Элиан, на колени перед Лафонтен.       — Понимаю, как это выглядит. Но всё было не совсем так, мадам.       — Как всё было — известно только вам. Никто из преподавателей свечу не держал. А вот это, — она подняла блокнот, пока я закашлялся от выражений, — они читали.       — Если вы поговорите с Элианом…       — То я знаю, что он мне скажет. Никого не волнует, сколько выдумки в этом эссе. Достаточно того, что вы нарушили этику преподавателя, вы переступили через неё.       — Форс-мажорные обстоятельства, мадам, он был не в себе…       — Я своими руками, — она дёрнулась на стуле — с такой силой вырвались из неё эти слова, — подписала распоряжение! Это я доверила его вам! — И затем, встав, посмотрела на меня в упор. — Я сделала исключение ради исключительного ученика и, Даниэль, исключительного куратора. Я ни секунды не сомневалась, что с вами ему будет лучше. Было ли? Уж наверняка я бы ему бесстыжих выходок с рук не спустила. Вы обязаны были мне сказать: в полночь, в три утра — сразу! А вы, значит, стали вторым Юнесом. Самонадеянно держите свои секреты при себе. Кому прикажете жаловаться? Вашему отцу?       Сравнение с Элианом не могло оскорбить меня. Но, по её расчётам, должно было. Значит, Лафонтен права и я переступил через всё, что попалось мне на пути, хоть бы и через самого себя, который ни в чём и никогда не был похож на Элиана.       Я взялся мысленно перебирать факты, ища зацепку, выбившуюся петлю, дёрнув за которую, получится распустить этот хитросплетённый абсурд. Может быть, мои собственные записи? Связности и здравого смысла в них побольше, чем в фантазмах Элиана. Или, на худой конец, рассказать, что я его крёстный? Пробыл я им без двух недель месяц и свидетелей этому всё так же нет, но если осторожно приготовить и грамотно подать, выйдет вполне съедобное блюдо.       Отговорки. Когда я действовал, я верил, что мои побуждения резонны и пути верны. Спроси Лафонтен о моих мотивах, я бы так не юлил.       Но она спросила о другом.       «Его Превосходительству архиепископу парижскому, — ответил я. — Можете пожаловаться ему».       Лафонтен вздохнула и села обратно за стол. Она вызвала меня, только чтобы сообщить: она должна принять меры. Всё остальное — напрасные ажитации. Опустив голову, я выслушал её.       Прежде чем убраться восвояси, я осведомился о Маэ. Именно он обрушил лавину событий.       Между тем, упомянув его, я вовсе не пытался заслонить им свою роль в том, что случилось. Всего лишь хотелось убедиться, что этот сказочник сошёл со сцены и не взвихрит мути со дна. В конце концов, если не для Сен-Дени, то для мира, признающего меня католиком и пресвитером, мне подобает сохранить честь — этику человека — незамаранной.       — Он публично извинится.       — Публично…       — Перед Юнесом, при мне и при вас, — разъяснила она. — При ван Дейке, Арно и, конечно, при первом и втором классах. В общем, при всех, кого это так или иначе коснулось. Таково моё условие. Его родители вот-вот должны прибыть.       — А если он не согласится?       — Выселение, недопуск к экзамену, а без этого терминальный класс не светит. — В залитой медовым блеском обстановке Лафонтен была единственным тёмным силуэтом. Голос звучал жёстко, лицо утратило последний след ласковости. — Здесь не комната переговоров.       Благоразумней всего готовиться к скандалу, подумал я. Однако скандал уже успел завариться — а то что же это такое мне устроили в учительской? Лавина уже рокочет. Пора звонить в колокола.       После скучнейшего урока латыни я возвращался в кабинет с мыслью о Codex iuris canonici, когда в противоположном конце опустевшего коридора послышались голоса учеников. Я завернул за угол и остановился, прислушиваясь.       Ученица с мольбой в голосе всё повторяла: «не надо», «у меня сейчас история», «мне пора» и, кажется, ещё что-то, чего я не мог разобрать.       Я сделал пару шагов назад и выглянул из-за угла. По широким плечам и странноватой жилетке я со спины узнал Грегуара. А перед ним, вжимаясь в стену, как я догадался по спадающим на плечи волнам волос, будто у фарфоровой куклы, едва ли не всхлипывала Анна. Даже если бы я ничего не услышал, я бы посчитал, что что-то не так: Грегуар никогда раньше не заявлялся в учебный корпус.       Я направился к ним.       Грегуар, по-видимому, уж очень сильно хотел «показать свои книги» Анне, а она этого явно не хотела и не могла подобрать безобидных слов, чтобы отказать.       Я встал сбоку от них и поздоровался, как Анна тут же шмыгнула за меня.       — Привет, — Грегуар беззаботно улыбнулся. — Давно не видел тебя.       — Я как раз собирался в библиотеку, — соврал я. — Пойдём вместе? Мне нужна твоя помощь.       — Потом, — он махнул рукой и вытянул шею, пытаясь заглянуть за меня.       — Ты кого-то ищешь?       — Я хочу показать Анне свои книги. Она обещала их посмотреть.       Анна что-то пискнула из-за моей спины, и я заговорил громче:       — Не думаю, что Анна этого хочет. Расскажи-ка лучше о своих книгах мне. Я даже могу на них посмотреть. Прямо сейчас.       — А где Элиан?       — Его нет. Но ты можешь поговорить со мной.       — Нет, я хочу показать книги Анне. Она обещала…       — Послушай, ты ведь закрыл библиотеку?       — Зачем?       На миг мне показалось, будто я завладел его вниманием.       — Иначе воры заберутся. И что тогда?       — Воры? — воскликнул Грегуар и почти что бросился прочь. А когда я с облегчением выдохнул, он снова оглянулся и совсем не по-доброму спросил: — Ты это нарочно, да? Хочешь забрать у меня Анну?       — Грегуар…       Я помешкал с ответом. Анна, осмелев, стала выкрикивать что-то наподобие: «А ты думал, я тебе принадлежу?»       Нечто как будто подначивало меня ответить Грегуару «да». Так бы поступил Элиан? Наверное в их мире, в мире Грегуара было бы правильней убедить его, что у него нет против Элиана шансов. Элиан, которого Грегуар, возможно, считает другом, — единственный, кто был бы способен искусно перенаправить ярость Грегуара с Анны, не сдержавшей обещания, на Элиана, на друга, ставшего предателем. Я вполне вижу Элиана в этой жертвенной роли. Но я не он, как бы Лафонтен ни пыталась меня с ним сравнить. Его — убеждал я себя, стоя в том коридоре — здесь нет. Забудь, Дани. Ты с этим один на один.       — Анне нужно на урок, — произнёс я спокойно. — А тебе нужно в библиотеку.       — Ты мне врешь! — он с детской экспрессией ткнул на меня пальцем.       — А не то я расскажу твоей матери. Слышишь?       — А я расскажу Элиану, что ты украл у меня Анну!       — А я расскажу твоему отцу.       Тут Грегуар стал хватать ртом воздух, выражая этим высшую степень возмущения, исторгая только «ох» и «ах» — и пятясь, пятясь, пятясь… Затем развернулся и сорвался на бег.       «Спасибо». Я ощутил мягкое прикосновение руки к своему плечу. Анна вывильнула из-за моей спины и едва не поклонилась в реверансе.       — Когда Элиан Юнес из второго вернётся, поговорите с ним, — посоветовал я. — Он умеет ладить с Грегуаром и, может быть, чем-нибудь вам поможет.       — Я так испугалась, Господи, — она поморгала, якобы избавляясь от слёз, и потеребила кулон на шее, который я сначала принял за медальон с Марией Магдалиной. Такой был у мадам Пайе. — Как я теперь пойду на урок…       — Сходите в медкабинет, там наверняка найдётся успокоительное.       И я уже было стал удаляться, но Анна побежала следом, поспевала со мной шаг в шаг.       — Я вообще-то не пью таблетки. Вся эта химия — я не доверяю ей. Может быть, у вас есть чай с ромашкой? После него, кстати, снятся такие яркие сны. И, Боже мой, об этом всём даже рассказать некому. Мне так плохо…       — Разве у вас нет подруг?       — Они скажут, что я дура, что сама виновата.       — Как жаль.       Мы в молчании шли рядом.       Я думал про Элиана: он ведь давно предсказал для Грегуара и Анны такой исход. Но как же так получается, что он, просчитавший события с такой точностью, не догадался, чем на нас скажется его жажда честности и наготы? А может быть, мы все в этом одинаковы — слепы в любви, преподносим её любимому как величайшее благо, когда на деле она может оказаться и досадным недоразумением, и отравой, и Господним крестом. Я ведь тоже всё это время, пока не отталкивал Элиана, возлагал что-то на него — свои ожидания, надежды… Я жалею о поступках, продиктованных любовью, но жалею ли о самой любви?       Мой кабинет становился всё ближе. И тогда я осознал, что другого выхода у меня нет. Я притормозил.       — Слышал от Элиана, вы любите американскую литературу?       — Да, — Анна, встав совсем рядом, враз просияла, пригладила юбку, тронула локон, упавший на грудь, и всё её «плохо», судя по румянцу на щеках, как рукой сняло.       — Надо же, — я усмехнулся, — а я терпеть её не могу.       — А… — Радость испарилась с её лица, оставив лишь отпечаток удивления. — Зачем вы мне это говорите?       — Вы знаете зачем. — Я осторожно ступил в сторону от неё, и ещё, не разрывая взгляд. — Пожалуйста, не идите за мной, ладно?       Она не пошла.       В кабинете я погрузился в кодекс канонического права. Только он мог прояснить — в действительности лишь намекнуть, — что произойдёт, если Лафонтен, послушав меня, обратится к архиепископу.       В каноне 1395, параграфе втором говорится: Клирика, каким-либо иным способом преступившего шестую заповедь Декалога, если это преступление было совершено с применением насилия или угрозы, либо публично, либо с лицом несовершеннолетним, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, следует подвергнуть справедливому наказанию, при необходимости не исключая лишения статуса клирика.       Прочие формулировки также не брезжили чёткостью. Справедливое наказание — это какое?       Не донесёт ли меня лавина до светского суда? Кто даст показания против? Какие соберут улики? Да, я, конечно, был неправ. Но как часто, как сильно я ошибался с тех пор, как переехал в Лош? Грешок с докладом учтут тоже? К чьей стороне примкнёт отец?       Если будут свидетельствовать Нуар или ван Дейк, если они вспомнят мои стихи, не обойдётся без того, что я намеренно «взлелеял страсть» в Элиане, а значит, виновнее всех виновных.       Его Превосходительство, напротив, будет уповать на мою интеллигентность, а потом ещё на творческий, романтичный склад ума, на мою личность, расположенную глубоко переживать и со-переживать, а значит, не способную причинить вред тому, чьи глаза вызвали во мне к жизни поэтический дар. Вот как оно будет, да.       Я явственно вижу всё это, будто видел сотни, тысячи раз. И что из этого правда, кто из этих ипостасей я? Что взлелеял и в ком, и потому ли, что излишне романтичен для роли педантичного куратора?       Анри… Если бы свидетельствовал Анри, меня бы оправдали.       Суматошно листая кодекс, я смял несколько страниц, а только прозвенел последний звонок — сорвался домой.       Пальцы сбивчиво прыгали по клавиатуре, опечатки порой доводили меня до слёзного, нервозного смеха. И всё же я закончил.       «Друг мой, кое-что случилось. Невозможно говорить об этом по телефону, а ждать новой встречи времени нет.       Боюсь, у меня нет времени даже на это письмо. А потому извини краткость в фактах и чрезмерную волнительность во всём остальном. Меня обвинят (ещё нет, но это не за горами) в отношениях с учеником.       Ты его знаешь, обойдёмся без имён. Хотя, разумеется, мои вещи изымут и переписка перестанет быть личной, если дело дойдёт до суда. А оно может дойти, поверь мне, я смотрел в глаза тем, кто едва сдерживался, чтобы меня не линчевать.       Анри, ты знаешь, что решение вменять вину и наказание — вопрос взглядов и настроений. Если меня захотят считать виновным, я им окажусь, вопреки доказательствам в мою пользу.       Я был недостаточно осмотрителен в личных записях, в стихах, в переписке с протеже, и это меня, наверное, погубит. И Бог весть что ещё сыграет роль против меня: может быть, браслет или, может, посетители сада Сен-Луи, которые однажды видели нас там вместе, распивающих воду в тени. Может быть, мои соседи, слышавшие наш смех или его музыку, когда я на две ночи приютил его у себя. Я не говорил тебе этого, но он… Он пригрозил мне самоубийством, если я не заберу его к себе. Что я должен был делать? Заботиться о своей репутации?       И, безусловно, тот факт, что я редко когда предпочитал жить в общинах, а вместо этого жил один, взыграет новыми красками. Это всё вскроется и без моих усилий.       Но мои намерения, мои мысли, ты знаешь, были чисты, я сам готов помогать судьям меня судить. Пускай вывернут всю мою жизнь наружу, моё детство, мои семинарские годы, мои проповеди в Сен-Пьерской церкви в ризнице, в выдвижном ящике стола справа — всё, что сделало меня мной, и всё, что я, какой я есть, делал сам с этим миром.       Если есть хоть шанс обелить мою репутацию — я его не упущу. Не потому, что мне жаль себя, а потому, что это несправедливо в первую очередь по отношению к Церкви, к Его Превосходительству, ко всем прекрасным педагогам, которых я встретил в Сен-Дени, в конечном счёте — к тебе. С тобой я всегда был честен. Мне не так страшно потерять лицо, как потерять ваше доверие.       Мой протеже выступит в мою защиту. Если его спросят, Анри. Если его родители разрешат ему говорить. Если он себя не покалечит прежде, чем суд надо мной закончится. Он совершенно точно подвержен разрушительным эмоциям, а потому пойми, как необходимо мне быть уверенным, что мне хватит сил и поддержки пройти через всё это. Только так я смогу убедить его не глупить и дождаться вердикта. И даже если меня не оправдают, мы выиграем немного времени, чтобы он переосмыслил и «остыл».       Анри, я приму на душу вечный долг перед тобой, но осмелюсь попросить тебя — свидетельствуй обо мне. Я не прошу говорить добрые слова и скрывать злые, если такие есть — я лишь хочу сказать, что ты знаешь меня лучше всех. И что бы ты ни сказал, это внесёт ясность.       И последнее, что я, очевидно, должен отметить: я правда люблю его. И правда страдаю, мне правда больно. Не знаю, оправлюсь ли от разлуки с ним, если она случится для нас вот так и навсегда. И если понтификальный суд — крайне человеческий, как и всё, что с нами здесь происходит, — считает, что он вправе судить эту любовь… Что ж, пускай судит со всей строгостью и милосердием.       Вне сомнений мой рассудок здрав, смягчения ни к чему. Но и у меня есть право на окончательное слово: протеже никогда не был мне ни любовником, ни идолом, ни духовным сыном. Я его крестил. И это единственная связь между нами, которая естественным образом рождает близость душ и завершается родством перед лицом Всевышнего. Как бы он, мой теперь крестник, ни выражался о своих неукротимых страстях, его нужно простить: он ребёнок, ему не знаком клирикальный устав, он природен, таким он сотворён.       Позвольте ему дышать свободно, отпустите его, не притесняйте.       Если уж мне суждено исчезнуть из его мира, он сам должен справиться с этим, как и положил ему на душу Господь».       Я казался смиренным и страждущим и надеялся, что Анри прочтёт между строк.       Окольными тропами, поросшими васильками и сорняком, подкралось осознание, что собственного краха я хочу не меньше победы. А что, если только на руинах можно выстроить новую жизнь?       Этим вечером Элиан, будто учуяв промелькнувшие у меня мысли о нём, снова прислал сообщение: «спасибо что подсунули мне вашу книгу. То есть не вашу, а Гессе. Дома лучше неё ничего нет. Вообще».       Ночью я долго пытался уснуть.              Когда я проснулся, подушка валялась на полу.       Анри ответил ближе к обеду, я успел промаяться в библиотеке полдня.       «Ты верно подметил, — писал он, — решение вменять вину и наказание — вопрос взглядов. А ты, вижу, забыл: тебя слишком любят, чтобы наказывать за преступление, которого ты не совершал. Не жди, пока школа свяжется с архиепископом, действуй сам. И не потому, что это правильно (да, правильно), а потому, что ты веришь ему. Нет ничего дурного в том, чтобы положиться в трудную минуту на того, у кого есть власть. Неужели я тебе этого не говорил? А если ничего не выйдет, мы привлечём журналистов и устроим открытое заседание. И Рим с Ватиканом опять заговорят о тебе, все заговорят. В этом не сомневайся, мама с этим поможет».       Сух и деловит в противовес моим негодованиям — Анри стал, после гортензий, вторым пунктом в списке того, что осталось «как всегда». Меня это почти ободрило.       Одно лишь утверждение выбилось из канвы: так уж ли я верю Его Превосходительству?       Всю последующую ночь эта мысль гадюкой извивалась в голове: направляя меня в Лош, знал ли архиепископ, что здесь орудует Виолет? Было ли это его целью? Тогда зачем он вызывал меня летом, для чего предупредил об «Опус Деи»? Допустим, для отвода глаз. А может, он знал, что ещё не нашёлся повод обесчестить меня, и ждал от меня подробного отчёта, чтобы в нём нащупать нужную деталь, чувствительную точку. А я возьми и помяни: куратор, наставник для подростка — словом (если ношу сутану), падший человек. Фундамент перспективный. Но нельзя же рассчитывать, что позор настигнет меня сам собой. Кто-то должен был руководить делами отсюда. Так почему бы и не Виолет.       Но ничего, абсолютно ничего из этого не сработало бы, не щёлкнул бы механизм, если бы не блокнот Элиана.       Попался ли я на ту же удочку, в те же сети суждений, о которых мы говорили с Анри, — не вменял ли я вину всем вокруг без оснований? Зато как соблазнительно для разума скользить по шёлку корреляций. И чем дольше я прозябал в пыльной тишине библиотеки, тем сильнее давили на меня догадки.       Уж кто-кто, а Элиан бы меня не предал.       Не предал бы, ведь так?       Прежде чем написать Его Превосходительству, я проветрился в саду.       Когда калитка еле слышно отворилась, я исподтишка выглянул из-за раздвоенного вязового ствола. Зашла Виолет, сопровождаемая шелестом юбки. Я, со всей чуткостью в шаге, бросился наутёк.       Она наверняка разглядела меня, но мы притворялись, что всё это — случайность, пока я не прокрался в узкую прогалину между гортензиевыми кустами и не уткнулся коленями в скамейку у иностранного корпуса. Повезло, что Элиан показал мне этот ход.       Таким образом, я и не помнил, когда в последний раз с кем-нибудь по-человечески говорил.       В письме к архиепископу, кроме прочего, я добавил: «Уже дважды я угодил в неодобрение общины и подставил вас. Привилегии, подаренные мне вами, обернутся нам назло». На худой конец, если я падший, то архиепископ — тот, кто, воздвигнув меня до каноника, сам меня с этой высоты и столкнул.       Его Превосходительство не утруждался перепиской и сразу позвонил, перехватив меня в коридоре у кабинета Лафонтен.       — Ну что за ересь, мой мальчик, — гнусавил он, по-видимому, зажав телефон между ухом и плечом. — Без истца нет суда. Не преувеличиваешь ли ты? Нести службу в школе утомительно, а ты, слышу, устал. Ну-ка вспомни: что для тебя твоя жизнь? Ты тогда кое-что нарисовал. Почаще смотри на свой рисунок: мирская жизнь — не без мирских интриг. Да, омерзительных, чудовищных даже для крепкого духа. А чего ты хотел? Я, конечно, дам тебе знать, если что-то где-то, так сказать, наметится, но, может, пришло время оставить школу позади? Ты подумай, не отнекивайся впопыхах. Подготовь запрос на перевод, а сам поезжай в Лурд. И домой поезжай, да хоть к Анри Бенуа. К чему лежит душа, тем и займись. Путешествие очистит твой разум. А хочешь, повысим квалификацию и определим в настоящую католическую школу? Там, уж поверь, на тебя всех собак не повесят. Это тебе не светские посиделки, где порядочный священник — всегда паршивая овца.       Я посмотрел в потухший экран телефона и постучал в дверь.       Лафонтен какое-то время перебирала документы и толком не обращала на меня внимания. Чувствуя себя прозрачным фантомом — а то и вполне различимой паршивой овцой, — я вёл себя надлежаще: стоял у края стола и молчал. На лацкане её серого пиджака опять переливалась стрекоза.       — Родители Маэ? — Лафонтен подняла очки на макушку и откинулась на стуле, когда я задал вопрос. — За дверь заплатит страховая. А на всё остальное они грозили судом. Что ж, садитесь, раз пришли, не стойте над душой.       Я беззвучно сел за стол.       — Что вы намерены с этим делать?       — Их очередь что-нибудь с этим делать. Люди, с пеной у рта доказывающие, что их сын «извиняться за правду не будет», далеко не уйдут. По крайней мере отсюда их выпроваживал месье де Брю. Где вы были сегодня днём?       Она не сводила с меня глаз. Можно подумать, я оказался на допросе, но на поверку мне больше не к кому было идти. С овечьей кротостью я отдавался постыдному удовольствию быть никчёмным и честным.       — В библиотеке.       — Я посылала за вами мадам Виолет, но она вас не нашла. Впрочем, мне это было на руку. — Она пояснила: — Внеплановое собрание. Преподаватели торопят меня относительно… мер.       Я оцепенел. Шея не гнулась, будто проткнутая штырём.       — Мер ещё нет, не бледнейте. Сердцу не так-то просто договориться с умом. — Она с сожалением улыбнулась. — Я пригласила Круара. Кстати, брошь нашлась. Завалилась между сидениями в машине.       Под рёбрами пронзило, как если бы там прикололи стрекозу.       — Мне освободить кабинет?       — О, нет. Это просто дружеский визит.       — Скажите, мадам, почему вы взяли меня в Сен-Дени?       Между нами стало тише, чем в библиотеке. Я слышал смех Нуар в коридоре и своё неровное дыхание.       Выражение Лафонтен было похоже на ещё один портрет, который однажды непременно повесят на стену. Взгляд оставался открытым и спокойным, будто, как ни старайся, я ничем её уже не удивлю. Так оно, наверное, и есть.       Единожды обнаружив в себе дефект, прореху в холёной философии жизни и веры, я заштопал её хрупкой надеждой, что обязательно во всём разберусь — по крайней мере, в чувствах Элиана, — что мне хватит для этого дотошности и академического мастерства. А теперь — и сам ничего доброго от себя не жду.       Лафонтен, должно быть, поняла, что я подразумевал. Школа потеряла психолога, и только дурак мог решить, что священник без опыта — достойная ему замена.       — Вы прошли комиссию и, несмотря ни на что, хорошо себя показали.       — Я не об этом. Зачем я вообще понадобился здесь?       — Ах, как же? — она приложила ладонь к груди. — Несколько семей, великодушных в пожертвованиях школе, потребовали факультатив. Я не могла им отказать.       — Кто?       — Вас интересуют имена? Что ж, — она мигом выудила на свет Господний очередную папку, раскрыла её и, тронув губку для смачивания пальцев, стала листать. — Вот, смотрите.       — Не стоит. Спасибо, мадам.       Я поднял руку, останавливая, но, возможно, недостаточно убедительно для Лафонтен. Она придвинулась и заглянула в моё лицо.       — Послушайте, я не так наивна и не воображаю, что вы — второй Круар. А от молодости я, уж простите, ожидаю всякого, даже если эта молодость — некогда примерный семинарист. Вы слишком любите себя и слишком мало себя знаете. У вас не получилось приструнить мальчишку, потому что и вас никто не приструнивал, а поставить себя на его место вы не можете. Дело опыта, порой слишком горького, я вас не виню.       — Мой отец был строг со мной.       — Так же строг, как и отец Юнеса? Кого он затоптал в вас? Поэта, может быть?       — Тогда почему, — я перешёл на шёпот, — почему он влюбился в меня? Я же в подмётки никому здесь не гожусь.       — О, этого я не знаю. — Она не смутилась. — Уставом не запрещено. Но, будь я вами, я бы задумалась, почему Юнес настолько не уважает меня, что пишет обо мне порнографическую чушь. Ох, пришли бы вы ко мне раньше, всего этого бы не произошло.       — И что же? Что вам такого известно, что… всех бы нас спасло?       Я поймал себя на том, что раскачиваюсь на стуле.       Лафонтен, усмехнувшись, встала и подошла к окну, взяла с подоконника упаковку сигарет.       — Вот вы и злитесь.       — Отнюдь.       — Смотрите, Даниэль. Юнес на своём недолгом веку испытал всякого, и теперь ему кажется, что он повидал жизнь. Я знала таких детей. И посмотрите: с кем он общается? Ни один ровесник ему не интересен. Он никак не отпустит старшего брата и тот уклад, который они построили вдвоём. Удивлена ли я, что он влюбился в первого попавшегося взрослого, который подпустил его слишком близко? Нет. Вы позволили ему считать себя вам равным, признали его равенство. Вы приняли эту игру.       — Он так не считает, мадам, — я покачал головой и отодвинулся от стола.       Мне показалось — впервые в беседе с Лафонтен, — что я готов встать и выйти. Альтернативно, я бы мог попытаться объяснить, что в том-то всё и дело: Элиан настолько считает себя не-равным, что это его отравляет, и он этим ядом, может нехотя, плюётся в других. Однако я понимал, что как бы много мы ни говорили об Элиане, на самом деле всё это было обо мне.       — Ах, это он вам так сказал? Вот в этом и проблема. Вы верите всему, что он говорит. А он, если и не врёт, сегодня думает одно, а завтра — совсем другое. Это же юность. И вы должны были дать ему понять, что вы — неудачный вариант для его уж очень «взрослых» амбиций. Не потому, что вы мужчина или священник, а потому, что у вас нет того общего, что необходимо двум влюблённым. Приоритеты? Ценности? Он даже на свидание с вами не может пойти, не попросив у родителей разрешения.       — Послушайте, я не…       — Это неважно, — она перебила меня, и я был рад, что мне не пришлось произносить это вслух. — Важно то, что вы обязаны были его вразумить. Кого ещё, как не возлюбленных, мы склонны слушать? Его положение не соответствует вашему. Как не сложились бы такие отношения между мной и вами, так и между вами и им… Вы разминулись на половину жизни. Видите, как всё просто. Его эйфория развеется, и он пожалеет, посчитает всё это глупостями и окажется прав. Но это будет потом. А сейчас — как бы он ни старался, он ничего не может вам дать. Вы ему об этом наверняка не сказали. Не сказали же?       — Не сказал. — Я помедлил, спрашивая себя почему — почему я никогда не говорил об этом Элиану. — Не мог сказать. Мне ничего от него не нужно. Как в таком случае…       — Это вы говорите как священник, как всепринимающая церковь. А Юнес смотрит на вас как на человека. Люди, знаете, всегда в чём-то нуждаются, дают и берут взамен.       Я прекрасно понимал Лафонтен. Она была тысячи раз права. Но что-то не вязалось.       Если даже я для Элиана — первый попавшийся, и если он влюбился по конкретным, прощупываемым причинам, будь то моя всепринимающая сторона, или его привязанность к Франсису, или восхищение их отношениями с Вероникой, или даже пускай его сон, который он называл вещим и флëр которого так и не спал с него по пробуждении и до сих пор, — делает ли это его чувства менее искренними, менее значимыми для него? Не рискует ли он, как и Анри, навсегда застыть в неопределённости, если я в ней его и покину?       В конце концов, Элиан однажды перестанет спрашивать разрешения у родителей (сомневаюсь, что он и сейчас его спрашивает), он станет программистом, будет зарабатывать себе на жизнь — и, если ему будет нужно, он отыщет меня снова. И что я скажу ему тогда? Что дело было вовсе не в разнице наших положений? Нет, я, кажется, всё ему уже сказал, у церкви на скамейке.       К тому же я — разве я сам всё это время не брал от него то, что он мне давал? Лафонтен права и в этом: я принял его игру. Я беру, не нуждаясь, потому что этим же и отдаю ему — удовольствие быть принятым, близким и любимым.       Всё это я, конечно, мог попытаться объяснить Лафонтен, но…        — А вот насчёт других, — она продолжала, не глядя на меня, не требуя ответа, — эти люди, они, видите ли, по три четверти жизни провели рядом с детьми, учили и воспитывали их. Некоторым из них всё ещё слышно эхо пертурбаций в семидесятых, вы тогда, кажется, ещё не родились? И я вполне могу понять, что для них ваше терпение — или, скорее, терпимость — к подобным шалостям мальчишки — это на грани растления. Поймите, что порой и бездействие можно расценить как приглашение.       — Прошу вас…       — Ну, а разве Юнес расценил это не так?       — Мадам! — Я чуть не стукнул по столу. — Это ложь!       Лафонтен молча взглянула на меня широко раскрытыми глазами, словно — да, — приглашая меня говорить дальше. И я подчинился.       Я был с ней откровенен: через что только я сам не прошёл за эти два года. Может быть, я самому дьяволу в глотку смотрел, находясь рядом с Элианом, пока он делал то, что делал. Так что почему бы и нет, заявил я, обвиняйте меня. Как долго меня это мучило, сколько кошмаров мне снилось! Но я не поджал хвост, не бросил своего подопечного погрязать в этом. Некоторым между тем бывает невдомёк, как низменная чувственность переплетается с возвышенностью любви. А теории строить — святое дело. Но давайте, требовал я, обвините меня, выведите на трибуну — и я всё расскажу. Расскажу, в чём заключается уважение подростка, готового сношаться со стаканами, из которых я пил. Уж как будто Нуар с ван Дейком никогда не переживали свои пятнадцать.       — Ах, — Лафонтен подняла руку, останавливая меня, — я обвинять вас не стану. Не так легко сломать один и тот же стержень дважды. Понимаете, отец? Если он правильно сросся.       Я не понимал.       Запах стоял в кабинете отвратный.       — На территории школы курить запрещено, — всё, что я на это ответил.       Лафонтен пристально поглядела на меня и, прежде чем затушить окурок, попросила:       — Не говорите Круару, хорошо?