Протеже

Гомилия — это проповедь на более житейскую, приземлённую тему, о которой священник говорит по своему опыту, от себя. Записано в мае, 2017

      Когда я сегодня вечером покинул её кабинет, Лафонтен казалась до предела напряжённой. Ранее я такого за ней не замечал. Одно ясно: чем бы ни была вызвана её откровенность (разочарованием во мне или потерей самообладания), меня вполне недвусмысленно окрестили бесхребетным: отец меня не топтал, Элиан мной верховодит — да и вообще.       Теперь, поскольку сделанного не вернуть, а расплатиться за свою слабость придётся, мне нужно у всех на виду сокрушаться, я обязан всего себя извести. Этого от меня и ждут. При этом право решать, как мне подобает выражать свою боль, принадлежит уже не мне. Так продолжится до тех пор, пока господа присяжные не вынесут вердикт: суд и позор или вечное забвение бесславному Даниэлю.       Мне хотелось наконец как следует помолиться. Но путь до Сент-Ур показался мне в тот вечер непреодолимым. Таким образом я отправился в церковь св. Антония: скатиться по склону всегда проще.       Приближаясь к площади, я вспомнил об обещании, которое не сдержал — совершенно забыл о нём. Я должен был каждый день наведываться к отцу Гюставу. Но за этим переполохом в школе все моральные устои примерного семинариста, священника и, подумать стыдно, каноника провалились в самое пекло. Я ускорил шаг.       В церкви было людно: собирались к вечерней литургии. От группы прихожан почтенного возраста отделилась не менее почтенная экономка отца Гюстава, мадам Сезар. Я её запомнил по опрятному чёрному одеянию до пят и бугристой коже на впалых щеках.       Подойдя ко мне, она извинилась и затараторила: отец Гюстав, оказалось, недавно угодил в больницу с подозрением на микроинфаркт, но, слава Всевышнему, всё обошлось. Теперь отлёживается, набирается сил, а мадам Сезар всеми правдами и не очень не разрешает ему покидать постель.       Она собиралась и дальше негодовать, но я взял её за тёплую руку.       — Скажите, когда в последний раз была месса?       — Да вроде во вторник. Да, точно. У нашего кюре, знаете, был назначен визит к врачу. Но он пропустил. А ночью ему стало плохо… А я предупреждала его, видит Бог, я чувствовала.       — Пожалуйста, попросите прихожан не расходиться. Алтарные мальчики здесь?       — О, в этом нет нужды, правда. К нам тут, это…       — Проверьте, пожалуйста, хватит ли гостий. — Мадам Сезар заозиралась, но я погладил её по плечу, обращая на себя внимание: — Если нет, — слышите? — поделите каждую пополам. Я скоро вернусь.       — Но отец…       — Десять минут!       Я бросился через церковь, через площадь, пересекая дорогу в неположенном месте. Бежать по улице вверх моему бесхребетному телу далось с большим трудом, дыхание в горле больно скреблось.       Дома я вспотевшими руками набил пакет из булочной своей литургической одеждой и снова выбежал на улицу.       Прихожане оглядывались на меня, когда я мимо них прошмыгнул в ризницу. Алтарных мальчиков давно отпустили, потому, по такому редкому случаю, думал я, у алтаря может прислужить мадам Сезар.       Хористов на эти дни, видимо, тоже освободили — по крайней мере, я не заметил ни одного. Мне самому, своим не самым мелодичным голосом, предстояло запеть вступительный гимн.       Переодеваясь, я представлял, как встану за амвон, как некоторые глаза обратятся ко мне с удивлением. А я начну вот так:       «Я не знаком с вами, не знаю, что вас беспокоит, и свою проповедь, увы, заранее не готовил. Но тем прямодушней я здесь, перед вами. Мне нужна ваша помощь. Только вы можете мне помочь. Я буду уповать на прощение и просить вас передать вашему кюре, как я перед ним каюсь. Не нарушу завета Моего, и не переменю того, что вышло из уст Моих, сказал Господь. Он всегда сдерживает Свои обещания. А мы, по крайней мере я — нет. Сегодня я волей Небес ещё раз в этом убедился. И я хочу поделиться с вами — как…»       Если буду честен, несмотря на все свои проступки, мои слова достигнут сердец — хотя бы тех, что уже не каменные, а из плоти.       Любовь Бога безгранична, скажу я. Но грех Ему ненавистен, как и доктор, любя пациентов, ненавидит их болезнь. Да, вот так неплохо, кто-то обязательно этому кивнёт. И нет спасения, если мы запираемся в наших недостатках. Потому выходите, скажу, воскликну я, сталкивайтесь с пороком, сражайтесь с ним, стремитесь к Истине. Кайтесь и ищите прощения. Прощайте ближних своих.       А потом я попрошу их: во все следующие дни, пока кюре не вернётся, давайте утром и вечером молиться за его здоровье и благо. Но прежде… Разумеется, прежде нам положено принять благо в себя, запастись терпением и верой. И мадам Сезар вынесет в этот момент гостии. Будет хорошо. Никто не уйдёт не причастившись.       Прорепетировав всё это в голове, я вышел из ризницы и направился в алтарную часть, к амвону.       И тут, словно отражение в зеркале, с противоположной стороны по ступеням поднялся кто-то ещё, в таком же зелёном орнате, с широкой улыбкой на сияющем лице… Нет, это был не я. И уж точно это был не отец Гюстав, чудом явившийся на мессу вопреки микроинфаркту.       Мы встретились с этим вторым прямо за амвоном. Мне казалось, я где-то его уже видел: может, на билбордах в Париже? Такие обычно не в литургических нарядах расхаживают, а в рекламе снимаются. Породистый, сказала бы о нём мадам Пайе. Не то что я, не ангелок.       Я успел рассмотреть лишь его бороду (из-за его роста именно она оказалась на уровне моих глаз): не такая, как у Анри — аккуратно подстриженная, больше похожая на длинноватую щетину, в некотором смысле будто нарисованная — рамка для жизнерадостного рта.       — Отец, — обратился он ко мне, и его рот растянулся ещё больше. — У нас всё схвачено, не стоило вам вот так, правда…       — Вы из Сент-Ур? — предположил я. — Простите, что так вышло, у меня тоже всё готово, я с удовольствием проведу мессу, тем более что я обещал отцу Гюставу…       — В этом нет необходимости, — его улыбка ни на сантиметр не сдвинулась. Он разве что сцепил руки впереди себя и слегка ко мне наклонился. — Мессу проведу я. Оставайтесь, мне будет приятно.       Рядом с ним возникла мадам Сезар. Она сказала, что отец де Жермини — викарий, которого наконец им прислали.       — Если бы наш кюре не слёг, — она покачала головой и посмотрела на него, — мы бы вас ещё несколько лет не увидели.       — Значит…       Я растерялся, силясь вспомнить, откуда мне известна эта фамилия. И его лицо… Де Жермини? Викарий? Племянник архиепископа Турского?       — Значит, вы проведёте мессу?       — В отсутствие кюре я обязан, я же викарий, — он развёл руками. — Благодарю за беспокойство. А вы?..       Он, вероятно, ожидал, что я представлюсь. Но разве это имело значение, когда передо мной стоял де Жермини?       «Теофиль де Жермини», — прошептал я, наконец вспомнив, и он снова улыбнулся, куда искренней, как улыбаются дети, когда проявляешь участие к их лепету о любимом мультяшном персонаже.       — Мы знакомы?       — У вас когда-то был приход в Амбуаз? — спросил я вместо ответа.       Он повременил, прежде чем согласиться.       — Значит, вы родом из Амбуаз? Я вас совсем не помню. Столько лет прошло.       Мне, может, померещилось, но в его взгляде промелькнуло подозрение: должно быть, догадался, что к Амбуаз я отношения не имею. Ещё бы: уж очень уклончиво я выражался.       Затем он посмотрел на наручные часы, сверкнувшие золотом в свете свечей.       — Пора начинать.       Он в который раз улыбнулся, теперь — вежливо и коротко, и обошёл меня, встал за амвон. Мне оставалось только сойти с алтарной части.       Поскольку слоняться среди прихожан в орнате, когда настоящий викарий в своём правомерном наряде возвышается впереди, было бы неуважительно ни к орнату, ни к самим прихожанам, я ретировался в боковой неф, подальше от чужих глаз, и разделся до альбы.       Теофиль де Жермини. Надо же, думал я. Вот так встреча. Случись она хотя бы неделей раньше, я бы, возможно, позвал его на утренний кофе или на целый обед. А сейчас… Сейчас у меня есть дела поважнее.       Смотреть с укоризной на постороннего — не то же, что смотреть с укоризной на себя.       Как сладко дарить прощение другому, когда уверен, что сам безупречен. Совсем иное — продолжать жить прощённым, но с повинным собой. В самый тёмный час сложно не помнить, что прощение, будь оно даже от Бога, нас не исправляет.       Так, в субботу, после утренней молитвы за отца Гюстава, я собрался в Сент-Ур. По-честному рассчитав время, чтобы пройтись по набережной и застать духовника в церкви, а после — заглянуть на рынок до полудня, я взял побольше денег и пошёл.       Влекомый течением реки, я не заметил, как добрёл до моста, ведущего на другой берег. Доверившись интуиции, я свернул в парк, по случаю — к небезызвестной скамейке. Если не успею на рынок, думал я, то супермаркет работает до восьми.       На площадке резвились дети и людей было столько, сколько и полагается парку в погожий майский день. Несмотря на это, скамейка, вся пятнистая в тени кленовой листвы, снова увязла в одиночестве.       Стоило мне приблизиться, как под старым дубом поодаль замаячило белым: брошенный в траве букет цветов, похожих на шалфей. Возможно, могила питомца (или отошедшей в прошлое любви). Единственная оттопыренная ветвь сверху надтреснула посредине, безлистым сучком глядела вниз.       На гравийной дорожке у искусственного озерца прогуливался дедуля в джинсовой панаме и с тростью.       Я поинтересовался у него, не случилось ли что в парке, на что он сначала покривил в незнании рот.       — С апреля всё тихо. А в марте тут повесился один, дурак местный. Алкоголик. Во-он там. Обломалась бы ветка — вот смеху бы было.       — Я видел там цветы.       — А толку с них? Раньше надо было думать. Я спозаранку прихожу, а он болтается, детишек пугает. Один срам. Я бы, если бы хотел, лучше бы утопился.       — Самоубийство — грех.       Дедуля, бросив взгляд то ли на мою колоратку, то ли крест, продолжил шуршать тростью по гравию. Напоследок я спросил, верит ли он, что это действительно было самоубийство. Уж не повесили ли там, думал я, какого-то бедолагу, у которого не нашлось никакой драгоценности в обмен на жизнь?       — Полиция так говорит. А вы газет, что ли, не читаете?       Весной, когда мы наведались в парк с Анри, я ничего не заподозрил. Но теперь мне показалось, что невидимый хвост разгадки где-то рядом и только я способен его ухватить.       Из парка я проложил путь в городскую библиотеку, надеясь успеть до обеденного перерыва. Там я попросил выдать мне все номера местных газет за март. Ничего толкового, тем не менее, я не нашёл. Некоторые издания упоминали о случившемся вскользь (это было 22-го марта), другие и вовсе умалчивали. В электронных изданиях картина была та же: неполная, без последующих публикаций на тему, нарисованная грубой кистью. Если бы не дедуля в парке, я бы, при всех совпадениях, засомневался в правдивости таких новостей.       Под полуденный перезвон колоколов в Сент-Ур я ушёл из библиотеки лишь с уверенностью, что Господь намеревался мне что-то сказать и рациональных объяснений искать не стоит.       Я провёл рукой по груди.       Салфетку с номером Жана я до сих пор храню, но перекладываю из сутаны в сутану, чтобы не носить её с собой. Неосознанный жест — я потеребил пустоту в кармане. Это подтверждало, что мною руководит интуиция и ей известно лучше меня, куда и зачем я направляюсь.       Я заглядывал в каждый бар, встречавшийся мне по дороге, даже в тот, который совершенно не соответствовал размытой памяти о той ночи.       Когда третий по счёту бар остался позади, я уже не чувствовал себя странно и надеялся, что и сам выгляжу обыденно, минуя террасы и таращась в первое не занавешенное гардинами окно. Один раз меня даже окликнули: не ищу ли я кого?       Разве что собственный стержень.       Мне, в общем-то, не хотелось столкнуться с Жаном, мне было бы не о чем с ним говорить. Другое дело, что не может такое пристанище богемы провалиться сквозь землю в небольшом городке. Я обязан был убедиться, что оно мне не приснилось, — а то ведь куда я подевал золотой крестик? — что я по-настоящему отважился туда зайти и быть тем, кем был. После той ночи я нет-нет да и удивляюсь своему поступку, по-хорошему удивляюсь. Как если бы, живя в доме долгие годы, внезапно обнаружил в нём потайную дверь.       У последнего заведения, менее всего похожего на бар, я вдруг выдохся и был не прочь поесть.       Официант принёс обновлённую карту вин: вот, сказал он, это партия из Шампани, из дома Дойц. Не то чтобы я правда разбирался, но имя не забыл: звучало оно как-то по-немецки. Я впечатлённо покивал и к скромному обеду заказал бокал портвейна по щедрой скидке.       Портвейн оказался хорош: несмотря на жаркий день, в кондиционированной прохладе шёл внутрь непринуждённо и сладко, смешиваясь со вкусом поджаристого бекона. Такое приземлённое наслаждение напомнило, что в последние дни я перестал испытывать жизнь с благодарностью, маленькие и чудесные вещи больше не радовали меня.       Когда я достиг дна бокала, скидка на портвейн показалась мне ещё щедрее, и я заказал вторую порцию, справившись, не продадут ли мне навынос целую бутылку.       Продадут, но без скидки. Я сказал, что подумаю. Портвейн был очень хорош.       В юности, не желая принимать реальность, я пытался улизнуть из дома — и мне удавалось — каждый раз, когда отец решал отпраздновать что-нибудь в компании креплёного вина. Им промышляла соседка (по Красной улице пятый дом справа). Сама она всегда была подшофе, когда я заходил купить у неё домашнего молока и сметаны.       Теперь, сидя в баре, я рассуждал так: нет ничего криминального в моей схожести с отцом. Я наконец понял, о чём однажды говорил Элиан, сравнивая себя с «папашей». Только сейчас я бы вразумил себя: если бы не политические пристрастия, мне было бы мерзко прикрывать свою слабость нашим родством.       Тут, пожалуй, нужно кое-что уточнить.       В тот день происходило много всего. Мне бы не хотелось истязать свою память, более того мне будет слишком совестно, если я пропущу это через себя вновь. Не исключено, что это опять лишит меня благоразумия, а рисковать им я сейчас не могу.       И вот любопытная штука: чем больше я пишу об этом, тем больше вспоминаю и, перечитывая, меньше верю своим словам. Действительно ли всё было именно так? Некоторые детали кажутся важными, но, если всё взвесить, не важнее остальных. А всех описать не выйдет. Чем больше событий, тем проще потерять суть, а выпусти я хотя бы минуту из этой жвачки переживаний — и всё уже не то.       К примеру, мне было дурно, когда я покидал бар, после без понятия скольких бокалов портвейна. Всю дорогу до дому я боролся с соблазном избавиться от бутылки, которую я всё-таки купил, хотел бросить её на обочине, но этот импульс так и не дотянулся от мозга до моих рук. Мне сигналила машина; я спугнул стаю голубей, пнув куском их чёрствого багета в куст; мне снова встретился дедуля с тростью и пригрозил, чтобы я держался подальше от парка и детей. Что это он имел в виду? Что я тоже решу с собой покончить? Или…       Как бы плохо я себя ни чувствовал, портвейн безусловно был хорош. Я наконец во всех подробностях осознавал своё тело, каждую реакцию внешней и внутренней плоти. На движения ума моего внимания не хватало.       Я засыпал несколько раз, это было дома. А когда в супермаркете из-под потолка раздался пронзительный голос, торопящий посетителей расплатиться, я проверил время (всего только полдень!) и удивился, насколько мне доставало сил. Затем догадался, что, вероятно, уже настало воскресенье. Положил в корзину несколько самых дешёвых вин, пару банок готовой чечевицы со свиными сосисками — и, едва не забыв заплатить, ушёл.       Не менее трёх раз я спотыкался на лестнице, поднимаясь к себе. Сумка с покупками, из плотной ткани, болталась на плече и нарушала баланс. В очередной раз я соскользнул носком туфли и повис на перилах, немного ссадив ладонь о край последней ступеньки. В тот миг дверь одной из квартир открылась и на пороге показалась девушка — может, женщина — в широкополой шляпе и с ослепительно блестящими камешками на обуви, вроде страз. Ахнув, она захлопнула дверь. Понадеявшись, что в мирской одежде меня не узнали, я тихонько доковылял к себе.       Сомневаюсь, что достигну удовлетворительной полноты изображения.       Если верить истории входящих звонков, отец Гюстав позвонил мне в 17:20. Так я очутился в церкви. Отец, как я думал, нуждался во мне, раз уж отыскал мой номер.       Прежде, чем пойти туда, я почистил зубы и вымыл голову. Выяснилось, что фен не работает. Я зачесал мокрые пряди назад и, будучи ещё навеселе, вышел. Капли воды кое-где расползлись на рубашке, тонкой и дешёвой, как газетная бумага. Хотелось купить освежитель рта, но все аптеки на пути были закрыты.       Отец Гюстав ждал меня у входа. Он всё поглядывал на меня издалека и сразу отводил глаза, как, бывает, смотрят на незнакомых людей. Только когда я подошёл достаточно близко, он в неком замешательстве спросил: «Отец?»       На мне не было колоратки.       Я поинтересовался, как его здоровье, а он, не ответив, сразу потащил меня в церковь, держа под локоть.       Внутри оказалось пусто, разве что одинокий посетитель мог спрятаться в одной из капелл, где никто бы его не заметил.       — Я хотел с вами поговорить, — бормотал отец Гюстав по дороге, — но всё, знаете, как-то не выходило.       Он ввёл меня в ризницу, в яркий свет, и я сначала зажмурился. Потом всё же огляделся.       За столом сидел Теофиль де Жермини, о существовании которого я успел забыть. Он поднялся и почти протянул мне руку.       — Отец Дюфо? Рад… Рад вас видеть.       Отец Гюстав усадил меня напротив де Жермини и сейчас же убрал со стола бутылку вина. Я только проводил её взглядом.       — Мадам Сезар приготовила крокеты с лососем, — сказал он как бы невзначай, — сейчас принесу.       — Сегодня какой-то праздник? — снова отозвался де Жермини.       Он посмотрел на меня открыто, с преувеличенной приветливостью. Теперь я понимаю: они с отцом Гюставом явно видели, что я пьян, и, должно быть, не знали, что с этим делать, потому продолжали неуклюжую болтовню. Не о крокетах же отец Гюстав хотел со мной поговорить.       — Я бы надел праздничный орнат, — ответил я на вопрос де Жермини.       Он усмехнулся, а потом и вовсе рассмеялся, будто я пошутил.       Отец Гюстав внёс большое блюдо с крокетами и белым, похожим на майонез, соусом — меня при виде этого сразу затошнило.       Я откинулся на стуле, снова пригладил волосы, подсохшие, наверное, в странной щеголеватой форме (в стиле ван Дейка), и громко вздохнул. Не уверен, что был бы способен выражать своё нетерпение так недвусмысленно, будь я трезв.       Сев рядом с де Жермини, отец Гюстав вынул из кармана охапку салфеток, сказал, что кофе на подходе, и стеснённо замолчал.       Я сидел напротив них, как на допросе. Если бы не де Жермини, я бы, думается, не прочь был пообщаться с отцом Гюставом. Но что-то мне подсказывало, что не по его воле я оказался тем вечером в их компании.       Не в сиянии свечей де Жермини больше не выглядел породистым. Тут и там на его лице собрались морщины; борода, по большей части правда мастерски подстриженная, иногда пробивалась отдельными волосками на щеках; кожа с заметными порами лоснилась — в общем, он оказался человеком, а не картинкой с билбордов, за которую я его принял в прошлый раз. Наверняка младше отца Гюстава, но лет, может быть, на десять старше меня.       «Что ж», — произнёс он нехотя. Отец Гюстав, тут же положив в рот целую крокету, раздул щёки и стал медленно жевать. Де Жермини только проследил за этим и вернулся взглядом ко мне.       — Кюре недавно рассказал мне, что вы, отец Дюфо, знакомы с Катрин Виолет?       — Все мы здесь знакомы с Катрин, — начал было я.       Де Жермини на это поднял брови, будто моё заявление возмутило его, и я остановился.       — Что вам известно?       — О вас? — Я переспросил разве что ради того, чтобы выиграть пару секунд на размышления. В конце концов, мне ничего не было известно. — Что у вас был приход в Амбуаз и Катрин Виолет была вашей прихожанкой.       — Это всё?       — А есть ещё что-то?       Я придвинулся к столу и тоже пристально уставился на де Жермини. Может быть, вышло угрожающе — или так, будто я хотел показаться угрожающим, — но на деле я лишь пытался перейти к сути, к тому, ради чего, собственно, они заставляли меня дышать рыбными крокетами, когда мне так плохо.       Де Жермини опять усмехнулся. На все случаи жизни, наверное, у него имеется только две реакции: улыбка и танец бровей.       — Кроме того кюре сказал, — и в этот момент сам отец Гюстав стал поспешно стряхивать кусочки панировки, прилипшие к уголкам рта, — что вы считаете, будто Катрин Виолет связана с «Опус Деи».       Я скосил взгляд на отца Гюстава: что ещё он выдал племяннику архиепископа Турского обо мне? Тот уже встал и ринулся прочь из ризницы.       — Послушайте, — де Жермини заговорил тише, — с чего вы это взяли?       — Что?       Мне не нравилось говорить с ним о Виолет. Я, как я надеялся, уже покончил с этим. Чем бы Виолет ни руководствовалась, она своего добилась: обо мне и Элиане все узнали, узнали даже то, чего между нами не случилось. К чему сейчас эти разговоры? Разве что де Жермини сам боится стать её жертвой. Пусть так, отец Гюстав уже предупредил его. Здесь нечего больше обсуждать.       — Просто держитесь от неё подальше, — выдал я. — Ничего другого я не могу сказать вам. Мне, если честно, уже пора. Завтра на работу.       — Нет-нет, отец Дюфо, — его тон сделался просящим, — подождите. Вы же сблизились с ней? Иначе откуда у вас…       — Сблизился? — я сел обратно. — В каком это смысле «сблизился»?       Он переплёл пальцы в замок и прочистил горло.       — Я думаю, вы поняли меня.       — Нет, не думаю.       В этот момент отец Гюстав вернулся с тремя чашками кофе на подносе. Я всё хотел спросить, почему это не мадам Сезар хлопочет вокруг нас, но вскоре понял.       — Мы все здесь через это прошли, — добавил де Жермини. — Вам нечего скрывать.       Ах вот оно что, подумал я. Они заодно с Виолет, и их задача совсем меня потопить. Конечно, с Элианом может и не получиться: они его не заставят врать себе в угоду. Но Виолет…       — Отец, — вдруг де Жермини обратился к отцу Гюставу, — а почему бы нам не попробовать ваше вино? Я ещё с утра в таком настроении. Несите его обратно.       — Но…       — Несите.       Когда отец Гюстав поставил на стол три бокала, я объявил, что не буду пить.       — Пускай постоит, — ответил де Жермини и подвинул бокал обратно ко мне. — Я понимаю, вы не доверяете мне. Но и мне, поверьте, нелегко об этом с вами говорить. Я, по правде, был шокирован, когда кюре… Вы ведь, отец, не первый. Но дело в том, что я, как бы так правильно выразиться — я знаю, как её остановить. Вы же согласитесь, что просто так это нельзя оставлять? Я в своё время был слишком молод и не сразу сумел распознать в ней… ту, кем она есть. Да и она была ещё слишком юна, чтобы подозревать её в чём-то. Мне понадобилось несколько лет, чтобы с этим справиться, преодолеть наконец соблазн. Но покажите мне человека, не падкого на обещания любви.       — И потому вас перевели? — подытожил я. Де Жермини кивнул. После этого он, безусловно, ожидал каких-то признаний от меня. Но я лишь сказал: — Сочувствую.       Его это не сбило с толку. Он сделал глоток вина и продолжил элегантно держать бокал.       — Так что насчёт вас, отец Дюфо?       — Кроме бесед о ереси, между нами ничего не было.       — Ага, и кроме бесед об «Опус Деи»?       — Да.       Де Жермини опять рассмеялся. В этот раз ему понадобилось немного больше времени, чтобы выплеснуть своё веселье.       А у меня начинала болеть голова и от запаха вина по-настоящему становилось гадко. Вот уж будет смеху, думал я, если меня перед ними вырвет прямо на тарелку с крокетами. В общем, мне нельзя было оставаться там, меня начали посещать не свойственные мне мысли.       — Если бы она имела отношение к «Опус Деи», я был бы только рад, — сказал де Жермини, отсмеявшись. — Но видите ли, с рунами и картами Таро в «Опус Деи» вряд ли принимают. А у неё таких вещиц уйма и она с ними всё никак не расстанется. Ей ещё и двадцати не было, когда она меня ими пугала. Вас тоже, кюре?       — Бывало, — согласился отец Гюстав.       — Её ко мне вот такой и привели. Потому и привели. Родителям очень не нравились её эзотерические штучки. Налить вам? — де Жермини поднёс бутылку к моему бокалу.       — Нет, спасибо. Я пойду.       У меня потемнело в глазах, только я вскочил — пришлось схватиться за спинку стула и ещё немного потоптаться.       — Давайте как-нибудь ещё соберёмся? Что вы любите пить, отец?       — Не думаю, что надолго задержусь в городе, — бросил я и вышел из ризницы.       Сам не знаю, что я подразумевал. Так или иначе, моя помощь отцу Гюставу больше не понадобится, поскольку теперь у него есть викарий.       В самой церкви было прохладно и пахло топлёным воском.       Я остановился у одной из колонн, привалился плечом к твёрдому камню, закрыл глаза и так постоял. А когда открыл их, в капелле передо мной образовалась фигура.       Женщина в голубой блузке с широкими рукавами молилась у иконы Святейшего Сердца Христа. Чеканный профиль, нежный в тёплом мерцании свечей — он показался мне знакомым. Но церковный полумрак, должно быть, вместе с не вышедшим из моего организма алкоголем, лишили моё зрение остроты. Я шагнул вперёд.       Женщина, обернувшись, задержала на мне взгляд. Стояла она смирно, не выражая ни испуга, ни интереса. Завитой локон лежал на её плече и отдавал тёмной рыжиной. Я вдруг решил, что передо мной Кармелина. Нет, даже если я этого не решил, я произнёс это вслух: «Кармелина». И тогда женщина попятилась к терракотовой статуе позади неё. Я извинился и тоже попятился обратно туда, где мрак не смешивался со светом свечей.       За этим на мои плечи объятием легла тяжёлая рука.       — Отец, — это был де Жермини, он шептал мне прямо на ухо. Я пожалел, что не сбежал из церкви. — Послушайте, вы должны привести Катрин ко мне.       — Я передам, что вы хотели её видеть.       Я старался деликатно сбросить его руку, но он впился пальцами мне в плечо.       — Вы не понимаете. Мы втроём — я, вы и кюре — должны сказать ей, что её игра кончена. Вы нужны здесь. Пока честь других священников, наших с вами братьев, не пострадала так же, как и… Вы уезжаете из города? Когда? Это ведь из-за неё, я прав?       — Нет. Слушайте, — и я, что было наглости, столкнул его руку, — что вы обнимаетесь со мной?       — Отец, — он поднял обе руки передо мной, будто демонстрируя, что больше не будет меня трогать. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я не собирался сюда приезжать. И если бы кюре не слёг… К тому же я бы тут и не оставался. Но когда я узнал про Катрин Виолет, а тем более про вас, я не мог… Не могу больше делать вид, будто ничего не случилось. Она поставила на моей репутации пятно. И сейчас я наконец в шаге от того, чтобы прекратить это. Послушайте, вам же здесь нравится? Я знаю, из-за чего вас перевели. Если вы уедете, поверьте, лучше вам не станет. Каждое следующее место для таких, как мы с вами, хуже предыдущего. Я бы мог поговорить с архиепископом Турским, — вы же знаете, кем он приходится мне, — и вас бы назначили здесь кюре. Отец Гюстав уже не в том возрасте, чтобы тянуть на себе такой приход. И тогда мы бы вместе со всем разобрались. Обещаю, что мы найдём справедливость. Я в этом изгнании живу уже почти двадцать лет. Это не то, с чем человек способен запросто справиться. И если я спасу от этого хотя бы вас…       — Это очень любезно с вашей стороны, — перебил я его. — И мне действительно жаль, что вы с этим всем столкнулись: двадцать лет изгнания, руны и таро… Но мы все живём с последствиями наших деяний. Если вы были недостаточно сильны, чтобы не поддаться Катрин Виолет — сейчас с этим поздно бороться.       — То есть вы хотите сказать…       — Я хочу сказать, что у меня есть дела поважнее. И нет, отец де Жермини, — отойдя на несколько шагов в направлении выхода, я обернулся.       Де Жермини, мне казалось, должен был в смятении на меня глазеть. По крайней мере, я сам, если бы на мгновение замолчал, пришёл бы в смятение от самого себя. Но сумерки, проникшие в церковь, поглотили его светлое лицо, даже улыбка — алебастровая, фальшивая — не блестела.       Мне хотелось расставить все точки над «i».       — Я не спал с Катрин Виолет.       Эхо разнеслось между рядами скамеек и даже, вероятно, забрело в капеллу Святейшего Сердца Христа.       В понедельник я вновь проспал. Пытался гладко выбриться, а вместо этого чиркнул лезвием по шее. Тонкий порез уже не щипал, но сочился кровью так долго, что я едва не опоздал в школу. Не опоздал, в общем-то, лишь потому, что дел у меня не осталось: все планы провалены, никто не шкодничает, никто не стучится в кабинет.       Волосы, хоть и чистые теперь, выглядели неопрятно. Слишком уж отрасли. Завязать их было нечем: я отродясь не доводил их до такой длины. Заклеив ранку пластырем — воротник её не закрывал, — я с гадким тремором в теле двинулся в Сен-Дени.       На одной из перемен я купил в кафетерии яблочный сок и подумывал, не провести ли остаток дня в саду.       Выбирая между панакотой и вафлями, я заметил у витрины Клотильду. Сначала решил, что это Эрика, однако та всегда казалась мне слегка долговязой по сравнению с сестрой — так я их различаю. В тот день у Клотильды была заплетена коса на правый бок.       Я притворился, что тоже рассматриваю пончики с шоколадом. Держась на расстоянии, на случай, если вдруг едкий душок от меня ещё не выветрился, я поздоровался.       — З-здравствуйте, отец.       — Как ваши успехи? Прекрасная пора — коллеж, не правда ли? Два года без экзаменов.       К нам подошла Эрика и, словив сестру за руку, поглядела на меня без былого воодушевления, к которому я с их стороны, признаться, привык. Значит, догадался я, и до них докатились какие-то сплетни.       Коса Эрики украшала левую сторону её маленькой головы. Стоя плечом к плечу, сёстры представляли собой отражение друг друга.       — Рад видеть вас, — поприветствовал я и Эрику. — А мы с Клотильдой как раз обсуждали, как беззаботна школьная жизнь. Кстати, не могли бы ли вы одолжить мне резинку для волос? Вот такую, как сейчас на вас. А я взамен куплю вам целый набор. Завтра. У меня вон какой беспорядок.       Я взлохматил волосы и покрутил головой.       — Ну-у, — протянула Клотильда, — у меня в общежитии…       — Ничего у нас нет, — перебила Эрика. — Пошли. Скоро урок.       Эрика не прощаясь потащила сестру за собой.       Глядя им вслед, я понял, что, кажется, всё-таки перепутал их.       Беспокоясь, что от меня до сих пор попахивает, я залпом выпил сок и отправился в аптеку за освежителем рта. Когда собирался расплатиться, фармацевт на кассе совершенно буднично провела пальцем по своей сонной артерии:       — Месье, у вас тут кровь.       Я потрогал и растёр влажный отпечаток пореза. Пластырь, вероятно, отклеился, и я его потерял.       Как бы мне ни досаждало лицезреть себя в зеркале, по возвращении в Сен-Дени я закрылся в уборной и изучал колоратку. Край впитал немного крови, и я её застирал в умывальнике, а затем, как и планировал, просидел в саду до конца рабочего дня.       Вечером Элиан прислал сообщение о том, что ему безумно скучно. В определённой степени я завидовал ему.       Во вторник, перед богословием, я трубочкой свернул и положил в карман Библию-мангу: подарю, думал я, близняшкам в качестве извинений. Вот она наконец и послужит правому делу. Но Эрика и Клотильда не пришли.       Не пришёл никто.       Я прождал всего сорок минут, а чувствовалось — вечность. И на латынь никто не придёт?       Тем не менее, такова теперь реальность. Что мне брезгливое цоканье Нуар, что мне надменность ван Дейка, и даже мнимые надежды на дружбу с Виолет — что мне до этого всего? — если я больше не нужен школе, если от меня нет никакой пользы? Элиан, конечно, даёт о себе знать, но и он превратился из единственного сущего рядом со мной друга в безжизненный текст. У меня как будто разом отняли всё, а я всё это, пожалуй, и отдал.       Ощущение ничтожности, овладевшее мной в пустом классе, не вязалось с тем, что, как я помнил, я заявил отцу де Жермини: будто мне есть чем заняться. И вот пожалуйста, весь урок я провёл в бездельи. Но незамутнённому портвейном рассудку кое-что развиднелось. Кое-что я всё ещё могу.              Новый день я начал с того, что прихватил из дому сумку для покупок. Книга Оресона, Библия Элиана, его записка с цитатой из «Нарцисса и Златоуста», которую я хранил на дне шкатулки — всё отправилось туда.       Не так уж много.       Переименовав «Дитя моё» в Элиана Юнеса, я ещё некоторое время изучал номер, цифру за цифрой: вот девятка, как винтовая лестница Браманте в Ватикане, уводящая вниз, а вот четвёрка, как бермудский треугольник. А затем — заблокировал. Пробежал взглядом по переписке и, прежде чем во мне проснулись сантименты, стёр её. Разумеется, она осталась у Элиана, но я решил позаботиться об этом позже, если ещё когда-нибудь увижусь с ним.       Та же участь постигла и видео с новогоднего бала. Эту улику я пересмотрел несколько раз и на мгновение позабыл, что происходит.       От браслета избавляться не стал — не посмел бы, — но положил его в шкатулку и присыпал ворохом других бусин. Уж если найдут и окажется, что его цена велика (для подростка из малообеспеченной семьи), сочтут за взятку.       Вот и всё, чем присутствие Элиана проникло в мой материальный мир. Пусть капля в море для настоящих влюблённых, этого достаточно, чтобы, при должном коварстве, разрушить мою жизнь.       Убедившись, что во дворе никого нет, я покинул территорию школы.       Опустошить содержимое сумки прямиком в мусорный бак рука не поднималась. Я купил зажигалку и направился к одичалому лугу, куда от парка поворачивает река.       Чем ближе я подходил, тем больше сомневался, и не только из-за того, что луг казался раскинутым настежь, где не спрятаться от чужих глаз. Но сомнение иного рода толкало вперёд, туда, где пронимает щекочущее волнение, когда вдруг находишь маленького себя в огромном и безлюдном владении природы. Если быть точным, меня проняла благоговейная жуть.       Стоя на мостике с низким бордюром, в окружении не шибко густых деревьев, я выдохнул: место получше вряд ли бы нашлось, хотя жертвенный костёр там было не развести. Что ж, я вовремя образумился. Сожжение больше сочетается с натурой Элиана, а мне пора прекратить равнять себя с ним.       Подо мной журчал приток реки, рассечённый порожком, жёлтая высокая трава росла — или медленно умирала — по отлогим склонам и даже под водой, вытянувшись по течению. В такой глубине человек утонул бы едва ли (при самых плачевных обстоятельствах, может быть), а вот плотные страницы размокли бы за пару-тройку ночей, особенно, если бросить книгу под самый порог: сколько бы времени ни понадобилось, за бурлением на поверхности дна не видать.       Проще всего я расстался с запиской. Вовсе не потому, что она ничего не значила для меня: она всего лишь была невесомой, и когда ветер сорвал её с моей ладони, я почти ничего не почувствовал. Её уносило сверкающим притоком в сторону полей, как обрывок бумажного кораблика.       С книгой Оресона я бы разделался без сожалений. Всё равно Анри не слишком её превозносил, а Элиан не смог бы держать её дома. Впрочем, как и Библию.       Вынув последнюю, я, с болью в душе и с сопротивлением в теле, раскрыл её, ветер перевернул несколько страниц.       Евангелие от Матфея, одиннадцатая глава. На странице была подчёркнута фраза: «И блажен, кто не соблазнится о Мне», а рядом вопрос из двух слов: «дьявол говорит?». Я покачал головой и перелистнул дальше, ещё и ещё. Двадцать пятая глава. Сбоку от начала притчи о десяти девах, ждущих жениха, — всего одно слово без знака вопроса: «гарем». Тут и там на полях мелькало подобное кощунство.       То, что я намеревался сделать, было кощунством ещё бо́льшим. Я бы и не решился, если бы Элиан не пытался общаться со мной ремарками в книгах, чему я, к сожалению, научил его сам. Вот что из этого вышло.       Прежде я подписал Библию на форзаце: «Для вашего кармана от Даниэля Д.», а Элиан на это ответил: «мои карманы дырявы. с мыслями о вас». Вряд ли это предназначалось для моих глаз. Но такова цена его сдержанности, когда он находится со мной рядом. Иначе, не выражай он этого на бумаге, давно бы изнутри обуглился. А опасность этого понимания в том, что из всех ныне причастных к нашей с ним истории, не считая Элиана, им обладаю лишь я.       Я устал неподвижно стоять, руки отяжелели — вот когда новая идея озарила меня.       Библиотека.       На этот раз я спросил, где можно ознакомиться с католической литературой. Меня провели к нужным стеллажам.       В углу под потолком, в виде глянцево-чёрного ока, висела камера. Я не знал, работает ли она, но если всё-таки да, то, предполагал я, угловые полки должны были быть вне зоны её видимости. Для приличия я прогулялся вдоль смежных белых шкафов, водя взором по корешкам.       Если бы это был обычный визит, мне бы повезло из чего-нибудь выбрать. Среди нейтральных заглавий встречались и занятные, как-то: «Не мир пришёл Я принести: эссе об абсолютной жестокости», «Сердце пресвитера, сердце огня», «Католическая медицина: почему я практикую эвтаназию» и даже «В аду у «Опус Деи». За этим следовал ряд ещё более интригующих книг: «Современное духовенство на допросе», «Право любить» — сердце забилось чаще: неужели я имел в виду это? неужели я так убивался из-за того, что в этом ряду не появится моё откровение, что ему, будь оно достойным или нет, не суждено завершиться, даже вопреки просьбе Анри? — «Запрещённая любовь», «Священники женятся на своей человечности»… Увенчивала список книга с названием «Теория гендера».       Уверенный, что камера уже не захватывает меня, я снял книгу с полки. Краткое описание гласило: «Доминиканский синтез понятия «гендер», его использование для объяснения дискриминации женщин и сексуальных меньшинств, влияния гетеронормативности на общество, а также взгляд католической церкви на гендер».       Возможно, Оресон не был столь же прогрессивен в своём труде (или всё-таки наоборот, мне не знать), но именно этот угол идеально соответствовал моей цели. Я потихоньку вытащил обе книги из сумки и поставил на полку в самый конец. Это было меньшее из всех зол, которые я мог совершить.       — Ничего не приглянулось? — услужливо отозвался библиотекарь, увидев меня с пустыми руками.       — Пожалуй, в другой раз.       — Непременно заходите.       Я ему улыбнулся, зная, что больше никогда не зайду.       В кабинете меня дожидалась картина Эрики и Клотильды, к которой я и поспешил. Взяв под мышку, я отнёс её домой, налюбовался и поставил в прихожей полотном к стене.       Хотелось сделать перерыв, съесть вафлю или выпить сока, наконец прилечь. Но мне нужно было застать Лафонтен на месте. Без этого все подвиги за день утратили бы смысл, а я утратил бы этот надсадный кураж, толкавший меня их совершать. Я словно готовился к собственным похоронам.       Так и случилось, как я думал: я упустил Лафонтен. В тот день она вместе с преподавателями уехала на школьный совет, чем объяснялось запустение школы.       Зная, что моё упорство — не более чем инерция утреннего порыва, я всё же выдавил из него всё, что мог: написал ещё одно письмо архиепископу, упомянув наш недавний разговор о моём возможном переводе. По крайней мере, твердил я себе, если завтра передумаю, пути к отступлению не будет.       А время, не потраченное на встречу с Лафонтен, я потратил на поход в парикмахерскую.       Во втором классе на мой вопрос о домашнем задании по латыни каждый, помалкивая, апатично раскрывал тетрадь, как бы говоря: «Да-да, у меня всё готово, секунду», и надеялся, что я вызову кого-то другого.       — Белоснежка, вперёд! — выкрикнул Нодэ. Он единственный сидел с довольным лицом.       Люсиль сейчас же замахнулась на него оранжевым пеналом.       — Заткнись.       — Люсиль? Выручите класс? — Она только съёжилась за спиной Нодэ. — Ну же. Ни за что не поверю, что вы не готовы.       — Я, я… — промямлила она, но, завидев приближающегося меня, встряхнула в воздухе пустой тетрадью: — Я не готова, вот! Честно! Не знаю! Спросите другого!       — Ну-ка, покажите.       Пройдя между первым и вторым рядом, я взялся за спинку её стула и хотел было наклониться над партой. Люсиль, как могла, отшатнулась.       — Не надо, пожалуйста…       — Не нервничайте, я помогу вам.       — Я матери расскажу!       Она вскочила и приникла к стене, обеими руками стискивая пенал. Обруч съехал вперёд, приподняв вихри волос.       Сзади кто-то прыснул в кулак. Нодэ обернулся.       — Это правда, что Белоснежка ходила к вам? И вы вдвоём запирались?       Наконец я понял, что дело теперь было совсем не в комплексах Люсиль — или не только в них. Хоть я и держался за спинку и парту, мои ноги вот-вот бы обессилели и я бы свалился ниц. Если бы не Фернандес.       — Можно я?       Облюбовав прежнее место Элиана за последней партой, она до тех пор не опускала руку, в которой сконцентрировалась вся её настырность, пока я не ответил. Можно.       Умом и чаяньем я снова перенёсся в кабинет Лафонтен, а после урока явился туда и телесно.       Выслушав моё известие, она выдвинула ящик стола. Не достанет ли сигареты? Нет: приложила салфетку к носу и встала закрыть окно, попутно жалуясь на сезонную аллергию.       Я молчал, боясь удариться в болтовню и испортить впечатление от собственной категоричности, которое, как я надеялся, я произвёл. Потирал запястье под столом. Раньше я для успокоения перебирал бусины на браслете. И, разумеется, этого не ценил.       — Итак, — Лафонтен поправила очки, — вы правда сделаете это? Вы готовы?       — Нет, — не раздумывая, сказал я. — Не представляю, как у меня это выйдет.       — Подробней, дорогой мой Даниэль, не стесняйтесь.       Остатками холодного рассудка, говорил я, я дисциплинирую себя на ежедневные молитвы. И знаете, мадам, о чём я молюсь? О том, чтобы всё это оказалось сном. Пусть бы и сад этот Господень, и утончённая арабеска из человеческих судеб и мотивов, обратившаяся в плотоядную чащу, и ученики, смакующие грязные фантазмы о нас с Элианом, и преподаватели, только о том и мечтающие, что разодрать меня и запить обеденным кофе, — сон.       Увы.       — Я не готов. Так же, как не был готов преподавать и быть куратором. Во всяком случае не в моих интересах бросать тень на Сен-Дени. А так как я сам стал тенью…       — Мне будет не хватать вашей велеречивости.       — Надеюсь, только её.       — Не надейтесь.       В носу зазудело, жаром обдало роговицу глаз. Я бы тоже хотел списать это на аллергию, но вместо того развернул к себе рамку с фотографией, где Лафонтен обнимала три юных создания. Наконец я увидел её.       — У вас и без меня есть кому лечить шишки.       Коротко усмехнувшись, она предложила выпить с нею чай.       — Из ромашки и цветов пассифлоры. Сама выращивала, в домашней оранжерее. Больше не буду: трудно и урожай такой, что плакать охота. — Она уже выставила две милые чашки с золотистыми ушками, но я отказался. — Что это вы, отец? Знаете, как говорил об этом цветке Генрих Гейне? На нём видны орудья мук Христовых: всё, от креста, верёвок и бича, до молота — с венцом из игл терновых. Надо пить. Расслабитесь, спать будете хорошо.       Меньше всего мне хотелось расслабляться.       Лафонтен заварила чай парующей водой из электрического чайника и вернулась за стол.       — Послушайте, вы совсем ещё мальчик. Не делайте такое исхлёстанное жизнью лицо.       — Я всего лишь постригся.       — И я вас узнаю́! — Она рассмеялась, будто я пошутил, как в былые времена. — Не пытайтесь облегчить мою работу, я уж как-нибудь сама. А вы, дорогой мой, — ах, как вы меня напугали, никогда не звала вас дорогим вслух! — вы всё-таки не спешите. Вот заявление. Сначала подумайте. Раньше, чем через неделю, не приму. Я же вижу, вы сомневаетесь. Ваше воображение рисует хищную чащу, а у нас здесь разве что плохо ухоженный сад. Кто, кроме меня, будет радоваться ему, если вы уедете? Понимаю, я разозлилась на вас, но… — Она отпила, посмотрела в чашку и продолжила: — Это совсем другое, Даниэль. Я бы не хотела, чтобы вы покинули нас.       — По крайней мере у вас остаётся школа. Нечего посыпать голову пеплом из-за куратора, у которого и стержня нет.       — Ах, вот оно что, — она почти всплеснула руками. — Конечно. Я вам вот что расскажу. Моих ошибок не исправить, а вам, может, и пригодится.       Сняв очки, Лафонтен на полутонах рассказала, что случилось через год после того, как Элиана приняли в школу.       — К нам снова поступил запрос. Они хотели, чтобы мы взяли Франсиса в терминальный. Я не знала, что делать. Спросила совета у Круара, но он посчитал, что груз ответственности на мне не так уж велик и я могу позволить себе решить что-нибудь и об этом. Несмотря на ужасные оценки, я склонна была согласиться. Но чёрт меня дёрнул собрать учительский совет. За год Юнес, как вы догадались, дал нам распробовать, что он за фрукт. Я настаивала: они же братья! Но нет. «Тиран постарше?» — она деланно повысила голос. — «Мы что, превращаемся в интернат?» Это… простите, но то, что творится сейчас, напоминает мне о прошлом. Тогда я пошла на поводу у совета — и поплатилась. Очень скоро, тем же летом…       Она прижала ладонь ко рту, словно выдала тайну, и, шмыгнув носом, отвернулась. Уж наверняка не аллергия в этот раз.       Я не был уверен в своём жесте, но всё-таки положил руку на её худое плечо. Тепло проникало сквозь батистовую блузу.       — Всё в порядке, мадам, не надо. Таков был план Небес.       — Я не могу уволить вас, нет, больше я на такое не пойду. — Она салфеткой промокнула слёзы на щеках. — Что будет с Юнесом? Одно дело — Круар, а другое… то, кем вы стали для этого ребёнка. В тот раз я вам, правда, такого наговорила. Нет, не подумайте, я не отказываюсь от своих слов. Но я, знаете, видела влюблённых, да и сама — всякое было, что сказать. Но я не думала, что когда-нибудь увижу, поверю, что между мужчинами…       На секунду почудилось, будто она стремится внушить мне то, что я и так вдоволь испытал: между мужчинами — да, такое может случиться.       — В конце концов, я же не умираю. Смогу поддерживать контакт…       — О! Я знаю, кто вам точно поможет.       Вскоре я спускался по лестнице в медкабинет, ощущая, как острые уголки заявления в моём кармане колют подушечки пальцев.       Лафонтен была права даже больше, чем могло показаться: я колебался, как колеблется отверженный, гонимый вилами и факелами, на краю пропасти. Только теперь мы приспособились орудовать безмолвием и словом — они летят дальше, чем копьё. Раненая честь подстёгивала меня прыгнуть в эту пропасть. Я знал, что так — правильно, но ещё не понял почему. А Лафонтен по-своему придерживала меня, звала обратно. Как мать. Как Царица Небесная приняла бы грешника, от которого отреклись все. Этой вдруг оголившейся любовью я, боюсь, предал родную мать.       Арно, по уверениям Лафонтен, выступала в роли защитницы Элиана на встрече с родителями Маэ и прослыла знатоком душ и нужд детей. Несмотря на это я остерегался мысли, что мне придётся говорить с ней начистоту. Но думать было некогда.       Травяной аромат чая сменился запахом медикаментов. Так пахнет мазь от болей в спине, которой я едва ли пользовался с тех пор, как вместо алтаря передо мной образовался сандаловый стол.       Скромно присев на край стула, я начал так: «Мадам Лафонтен рекомендовала обратиться к вам».       Мои интонации то взмывали, то падали, дыхание подводило, голос хрип. Арно не выказывала эмоций, но слушала с видом врача: уже определила болезнь и позволяла мне выговориться.       — Всё ясно.       По тому, как она откинулась на стуле и, изучая меня, почесала подбородок, я понял: ей всерьёз ясно — среди прочего и то, в чём я не признался.       — Значит, когда Юнес был в больнице, вы рвались к нему на свиданку?       — Нет. — В моей голове опустело, я почувствовал себя полным дураком. — Пожалуйста, не называйте это так. Мы попали в историю и… Речь совершенно не об этом. Повторюсь: я принял решение, и оно не понравится, — я помедлил, прежде чем назвать его по имени при ком-то настолько мне постороннем: — Элиану. Оно не нравится и мне. Тем не менее, есть вещи, которые нам, видимо, не под силу изменить. Мы ведь тоже когда-то влюблялись. Но, Боже правый, ничему нас это не учит. Что я должен сказать ему, как должен поступить? Чтобы не обмануть доверие и…       — И ничего лучше, чем маячить вдалеке, вы не придумали, — Арно оборвала мою речь. — Хотите откупиться сообщениями в фейсбуке? Раз в неделю спрашивать, как дела, ставить лайк на фото — и дело с концом? А если он будет умолять вас о встрече? Что, отправите грустный смайл?       Я возмутился, смутился и едва не задохнулся от этой навязываемой вины. Захотелось встать и пройтись по кабинету. Арно давила на те грани морали, которые я, при всём уважении к её профессионализму, никогда не нарушал.       — Послушайте, я же ему не враг. Он тоже мне дорог. Если вам кажется, что я запросто переживу и забуду…       Она покачала головой, как бы имея в виду «ай-яй-яй», и сощурилась, будто поймала меня с поличным.       — Мы говорим не о вас. Вы — не ребёнок, потерпите.       — Хорошо. Но это не значит, что я буду скуп и лицемерен в общении.       — То есть намекаете, что вы, взрослый занятой человек, будете чатиться с подростком? Без этой школы у вас не останется общих тем.       Я почти вскипел. Всё было совсем иначе. Общее прошлое — это уже много.       — И что вы предлагаете?       — Оставить его в покое.       Далее я постараюсь не исказить суть того, что она мне растолковала.       Элиан, поскольку он не взрослый — ребёнок. Его притязания на право выбора в том, «как себя калечить», идут вразрез с нашей, взрослых, обязанностью его защищать (даже от него самого, от его диких сиюминутных желаний). Я возразил: он же не всегда будет ребёнком. Нет. Но наша с ним разница в возрасте не испарится. Да, полжизни. А это, по соображениям мадам Арно, критично. Мы никогда не достигнем одного социального уровня, наш жизненный опыт сыграет с нами злую шутку (давно играет, хотел было добавить я), и я, как старший, буду притеснять Элиана, не хотя того и не осознавая. Даже имей я ответные чувства — при этом допущении я покраснел, — у нас с Элианом ничего не выйдет, я никогда не дам ему в отношениях то, в чём он нуждается. Именно поэтому лучше всего мягко расторгнуть связь и исчезнуть навсегда.       Я, правда, так и не понял: это Лафонтен повлияла своими взглядами на Арно или наоборот.       — И не вздумайте через годы объявиться, как чёрт из коробочки. Это угробит его жизнь, которую он построит без вас. Тут уместнее всего фраза: «Если любишь, отпусти».       — Скорее, оттолкни.       — В случае, когда вы — единственный ответственный участник, — она пожала плечами, — да.       — Но послушайте, — отчего-то мучительная необходимость заполучить её одобрение подталкивала меня пробовать снова и снова, — я всего лишь старался понять его и, как мне казалось, понимал. У меня получалось достучаться до него. Есть и благотворное зерно в этом.       — Понимать нужно было до того, как он влюбился. Теперь бросьте это. Да и зачем, если у вас уже есть все ответы? Я дала вам их, действуйте. А если вас пугает то, что вы разобьёте мальчику сердце — что ж, это неизбежно и было неизбежным всегда. Но помните: его привязанность к вам неестественна. Само собой, не потому, что вы мужчина. — Меня подначивало сказать: я это уже слышал. — Но он видит в вас удачную версию своего отца. Мадам Лафонтен рассказывала о его семье? А то, что окрашивает его чувство в романтические цвета — шалости гормонов. Ему повезло бы больше, будь на вашем месте его ровесник или ровесница. Но в силу длительной травмы — я не удивлена. Вот бы ему осознать это, поверьте, он бы больше не проецировал свои фантазии на вас. В крайнем случае воспользуйтесь этим знанием. Если бы мой муж убедил меня, что я вышла за него только потому, что он похож на моего отца, я бы с ним развелась.       Реплики отскакивали от её зубов. Она производила впечатление человека, написавшего об этом диссертацию, а я — нерадивого ученика с разинутым ртом. Так бы и спросил: в вас тоже влюблялся ребёнок? и вы его хладнокровно отшили? Мои аргументы закончились. Кроме одного.       — Я его крёстный.       Но Арно уже откатила на стуле к компьютеру, вставила в ухо наушник и сняла с паузы сериал.       — В этом я не эксперт, но неужели Библия не учит, что ради счастья ближнего нужно чем-то жертвовать?       — Могу я попросить у вас ручку?              Напутствия Арно не прекращали звучать во внутреннем слухе, когда я вновь поднимался к директорскому кабинету.       Дверь оказалась закрытой. Помешкав немного, я сунул заявление в щель.