Зима от «А» до «Я»

Вечер Регина провела перед телевизором. В Сторибруке она никогда не включала этот уродливый ящик, находя чем заняться и без заунывных бормотаний дикторов и плохих актеров. Но в этом городе она не хотела выходить на улицу и бродить среди дурно пахнущих теней. В этом городе она была еще более одинока, чем всегда. — Как Генри? — спросила Регина у Вейла десятый раз за день, и его заверения, что болезнь не разовьется за пару часов, ее так и не убедили. На темном экране бесновались политики, состязающиеся в остроте языка, а Регина сидела в кресле, поджав ноги, и пыталась ни о чем не думать. Эмма отказалась помогать. Стремясь сюда, Регина рассчитывала на материнский инстинкт, но, видимо, он оставил дочь Белоснежки в момент, когда Генри оказался на руках новой матери. Регина прикрыла глаза, кутаясь в плед, захваченный с собой из Сторибрука. Эмма не оставила в ее сердце отрицательных эмоций, что было странно, учитывая, кем она являлась, но не вызвала и положительных. Она была… никакая. Регина неспешно воскрешала в голове увиденный облик, рассматривала его раз за разом и не находила в Эмме ничего особенного. Почему же Голд выбрал именно ее? В затылок стукнулась опасливая мысль: что, если Эмма та, кто снимет проклятие? Голд ведь мог подсуетиться насчет этого. Более того: зная его, Регина была уверена, что именно так он и поступил. Сердце забилось быстрее, Регина выпрямилась, чувствуя, как жар прокалывает кожу на щеках тоненькими иголками. Она не готова отдать Сторибрук. Мэри Маргарет еще не испытала всю боль, что Регина создала для нее. Никто не испытал, а это значит, что проклятие будет довлеть над жителями Сторибрука столько, сколько потребуется Злой Королеве! Злая улыбка коснулась губ лишь на мгновение, в следующую секунду Регина уже знала, что ей придется выбирать. Жизнь Генри против отобранной памяти и возможности наслаждаться чужой бедой. Регина сжала ладонями виски, чувствуя, как внутри расползается по сосудам боль. Такого выбора у нее не должно было быть. Это неправильно. Операцию Генри должен делать только Вейл, это Регина решила уже давно. Значит, везти малыша сюда нет никакого смысла. Но ведь тогда придется показать Эмме Сторибрук… Регина щелкнула пультом: голоса плоских людей начали ее раздражать. Она снова забралась с ногами в кресло, свернулась под пледом и представила себе сына. Маленького мальчика, которому сейчас так плохо. Ей тоже плохо. Она до сих пор чувствует в груди эту дыру, которая никак не может зарасти. В центре той дыры — кольцо Дэниэла, приманивающее к себе пустоту. Регина нащупала на безымянном пальце кольцо и погладила его по нагревшемуся боку. Может ли Голд притворяться, что ничего не помнит? О, она обязательно выяснит, когда вернется. Не помог один разговор — поможет другой. А еще можно припугнуть этого пройдоху, ведь все козыри у Регины на руках. Регина знала, что должна выбрать Генри. Но паук, сидящий внутри, жалил раз за разом, едва она становилась близка к тому, чтобы принять окончательное решение. Едва часы пробили полночь, Регина взялась за телефон и, когда мужской голос ответил ей спустя четыре гудка, попросила: — Скажи мне, что я все делаю правильно. Далекий Грэм удивленно и немного сонно засмеялся: — Что? Регина моментально пожалела, что позвонила ему. Кто он такой? Слабый слезливый охотник, которому пришлось вырвать сердце, чтобы своей добротой он не заразил всех вокруг. Любовник, рядом с которым Регина устала просыпаться каждое утро. Друг, которого у Регины никогда не было. И не будет. Регина разгладила складку платья. — Ничего, — сказала она. — Я просто хотела спросить, все ли в порядке в городе? Конечно, там все в порядке, как же еще? Регина позвонила, чтобы услышать голос Грэма. Вот только ему она не скажет и сама постарается забыть о мимолетной слабости. Она думала, что не нуждается в любви, но отчаянно хотела, чтобы ее любили. Если бы она еще это сознавала… — Все нормально, — Грэм говорил ровно, и Регине стало чуть обидно: он не думает о ней, не вспоминает. А кто вспоминает? В Сторибруке почти для всех день длится вечно. Уходит было ночью, но наутро всегда возвращается. Проклятие, наложенное на этих несчастных, слишком хитрое: оно позволяет помнить что-то выборочное, что-то нетипичное для города, например, отъезд мэра и болезнь ее сына, но все остальное оно ежедневно стирает из памяти. Белоснежка не знает, что приходит к спящему вечным сном Дэвиду вот уже несколько лет. Она думает, что он поступил в больницу пару дней назад. Грэм не помнит, что разбирает в офисе шерифа одни и те же дела. Каждый вечер он ложится с Региной в постель, а наутро уходит, чтобы вернуться — снова и снова. Его не удивляет, что просыпается он не так, как засыпал. Но все, что связано с Региной сейчас, все, что происходит вокруг нее, — это все они будут знать. Будут помнить. Так хочет Регина, и проклятие уступило ей в этом желании. Генри будет расти, его никто не должен ежеминутно встречать удивленными взглядами. Регина, строя долгоиграющие планы, не подумала о том, что Генри-то расти будет. А вот все остальные дети – нет. Разве не заинтересует это ее сына однажды? Но до этого было слишком далеко, перед носом маячили совсем другие перспективы. Ночь Регина провела без сна, не в силах решить, как ей поступить. Малыш Генри был солнечным светом, но ее собственная звезда, загнивающая внутри, все еще сияла слишком ярко. Регина не могла представить, как откажется от стольких планов и сладости мести, но не могла она увидеть и то, как Генри умирает. Садясь перед стеклянной перегородкой в ожидании Эммы, Регина продолжала метаться, и пальцы ее слишком сильно сжимали телефонную трубку. Когда Эмма появилась в поле зрения, на лице ее было написано откровенное удивление, смешанное с досадой. — Я же вчера все вам сказала, — она напряженно смотрела на не менее напряженную Регину. Сегодня на Эмме были очки с перемотанной скотчем дужкой. Регина почему-то не могла отвести от этой дужки взгляда. Вот так и ее жизнь — перемотана не пойми чем и готова в любой момент разорваться. И поди поищи новый скотч. — Послушайте, — Регина глубоко вдохнула. — У Генри — миелодиспластический синдром. Уже одни только слова о боли ее мальчика кололи сердце. Регина произносила слова, не до конца понимая их смысл, но чем причудливее приходилось изгибать язык, тем страшнее было от их звучания. — Я не знаю… — начала Эмма. — Фактически, это рак. От этого умирают, — продолжила Регина, не обращая внимания на попытку перебить. — Он совсем крошечный. Я не прошу вас забирать его — конечно, нет, — но… Она остановилась, подбирая слова. Эмма насуплено смотрела на нее, часто моргая. Регина покачала головой. — Я верю, что в вашем сердце есть к нему любовь. Ведь вы все же дали ему жизнь. Ей было все равно, что есть в сердце у Эммы. Все, что требовалось — заставить девушку согласиться на операцию. На мгновение Регина даже забыла, чем может грозить Сторибруку согласие Эммы. Генри занял все мысли, все чувства, все желания и стремления. Регина с надеждой смотрела на Эмму, ожидая ее ответа. Часы на стене неумолимо тикали, Эмма молчала, охранник у двери начал покашливать, явно намекая на то, что пора закругляться. Сердце Регины почти остановилось, когда Эмма подняла взгляд. — Простите, — только сказала она, а Регина уже возненавидела ее. Без лишних прелюдий. Эмма решила. Дала повод желать смерти ее так же сильно, как Белоснежки. Обе они рушили жизнь Регины по очереди, в том мире и в этом. Регина не плакала, вернувшись в гостиницу. Она не плакала, собирая вещи. Внутри нее клокотала черная злоба, и капли ее вместо слез истачивали колотящееся сердце. Сука. Какая же сука! Регина швыряла вещи в чемодан и исходила ядом, посылая в сторону Эммы все возможные проклятия. Как жаль, что в этом мире слово не имеет такого веса, как в Зачарованном лесу! О, Регина была бы счастлива обрушить на голову Эммы целую кирпичную стену или двух-трех сокамерниц, которые избили бы ее до полусмерти. Она потратила на эту дрянь деньги и время, а могла бы искать донора! Теперь Регина думала, что ей наплевать на Сторибрук. Он может разрушиться хоть до основания, главное, чтобы Генри жил и никогда больше не плакал. Нужно было заказать билет на самолет. Рука Регины протянулась к телефону в тот момент, когда он зазвонил. — Да! — сердито рявкнула она и осеклась, услышав механический голос: — С вами хочет поговорить заключенная окружной тюрьмы города Феникса. Звонок пройдет за ваш счет, если вы согласны… — Согласна! — выпалила Регина еще до того, как поняла, кто именно звонит. Внутри вновь начало все переворачиваться: она еще смеет звонить! — …нажмите кнопку «один», если нет, то… Палец ткнулся в кнопку, и спустя секунду Регина услышала робкое: — Алло? — Какого черта? — Регине очень хотелось налететь на Эмму коршуном, и она это сделала. — Вы думаете, я хочу общаться с той, которой наплевать на собственного сына? Вы полагаете, что я могу оставить после нашей встречи хоть какое-то хорошее о вас воспоминание? Я не предлагала вам участвовать в его жизни, я всего лишь просила спасти его! Зачем она позвонила? Хочет озвучить выдуманную причину, по которой отказала? За гневными словами и звоном в ушах Регина едва сумела расслышать: — Я согласна. По инерции Регина еще выпалила пару обидных слов, потом замолчала и переспросила: — Что? Если это шутка… Она убьет ее. Она придет на это проклятое свидание и пронесет с собой пистолет. — Я не шучу! — испугалась Эмма. — Я… хочу помочь. Правда. Не знаю, что на меня нашло, он же совсем маленький… Она замолчала, совсем как Регина несколько секунд назад, и какое-то время на линии царила тишина, сквозь которую пробивались далекие помехи. Регина с облегчением прижалась плечом к стене, закрывая глаза. Спасен. Генри будет жить. К чертям Сторибрук. Она найдет способ заставить Белоснежку пожалеть по-другому. Обязательно найдет. На плечи тотчас же навалилась усталость, которая не ощущалась все это время. Регина, не чуя под собой ног, медленно сползла по стене на пол. Сквозь усталость проросло облегчение, позволившее унять головную боль, мучающую Регину последний час. — У меня кончается время разговора, — прорезался несмелый голос Эммы. — Конечно, — отозвалась Регина. — Я приеду завтра. Будьте готовы. Она положила трубку, понятия не имея, сколько требуется времени, чтобы оформить все нужные документы. Но у нее с собой было еще достаточно денег. А они, как водится, решают все. Или очень многое.