Зима от «А» до «Я»

Этой ночью было много снов. Черно-белых, тусклых и далеких. Регина проводила по ним ладонью, стирая невесть откуда взявшуюся воду, и изображение становилось чуточку яснее. В ее снах молчали мертвецы. Дэниэл с разверстой дырой в груди и пустыми глазами. Кора с окровавленным ртом. Шляпник с перерезанным горлом, в котором копошились черви. Отец с ввалившимися и изъеденными щеками, испачканными могильной землей. Регина смотрела на них со своего высокого трона — королева, закованная в тяжкие доспехи ненависти, — и не могла спуститься. Никто не двигался в ее снах. Не приближался и не отдалялся, сливаясь с тенями и тишиной, свиваясь с ними выпущенными кишками и жилами. Кровь капала на пол — не красная, как в реальности. Серая и тягучая, словно ртуть. Регина завороженно следила за ней, отсчитывала капли и то сжимала, то разжимала пальцы. Среди мертвецов не было той, кого она страстно желала бы увидеть. Там не было Белоснежки. О, тогда бы она спустилась, шурша всеми своими юбками, в складках которых застряли отрезанные языки и полураздавленные глаза. Она бы пошла по каменным щербатым ступеням, и магия лилась бы впереди нее расплавленным серым золотом, выдыхая удушливый дым. Белоснежка видела бы перед собой не просто Злую Королеву — она бы смотрела на сосредоточение силы и ненависти, которые породили месть. Страх коснулся бы ее липким языком, облизал с головы до пят, оставил бы свой яд и свернулся у ног в ожидании. Белоснежка бы не могла сдвинуться с места, а Регина приближалась бы к ней: королева с мертвым сердцем и пылающими глазами. Регина проснулась в холодном поту и долго сидела, сгорбившись, возле спящего Грэма, восстанавливая дыхание. Сердце встревоженно билось: Регина никак не могла разгадать, к чему снился ей этот сон. Мертвые не звали ее с собой — это уже было хорошим знаком. Но они стояли и смотрели на нее. Наблюдали из своих могил. Регина вспомнила, что Джефферсон-то жив. Почему же из сна она вынесла полную убежденность в его смерти? Ей давно не снилось такое. Она сумела убедить себя, что все хорошо: убедила свое сердце, свои легкие и свой разум, который по ночам выдавал ей нечто фривольное и легкое. И вот снова. Зачем, зачем они приходили к ней? Предупредить о чем-то? Полюбоваться на поражение? Испугать? Грэм так и не проснулся — он каждый день просыпался в одно и то же время, и ничем изменить это было нельзя, даже Эммой Свон. Регина чистила зубы, смотрела на себя в зеркало и видела уставшую женщину, у которой болеет ребенок. Одинокую уставшую женщину. Может быть, настало время найти для Генри отца? Однажды ему наверняка потребуется мужская поддержка, как ни прискорбно это сознавать. Грэм, конечно, лучше всего подходил на эту роль. Регина могла просто приказать ему — и он никуда бы не делся, они бы поженились и жили долго и… наверное, счастливо. Или нет. Вейл разрешил ненадолго забрать Генри на прогулку, и Регина позвала Грэма, не желая откладывать дело в долгий ящик. В парке она внимательно наблюдала за тем, как Грэм общается с ее мальчиком. Они много смеялись и кивали друг другу. Грэму поначалу было неловко, но он быстро привык, и то, как он держал ребенка, казалось самой естественной вещью в мире. Регина улыбалась. С Грэмом она была готова делить Генри. И ни с кем больше. Уж тем более не с Эммой Свон. Мысли об Эмме не оставляли Регину. Она не могла понять, почему снова и снова возвращается к воспоминаниям о ней, но так было, и с этим надо было что-то сделать. Регина не хотела о ней думать. Это было естественным желанием, однако сбываться оно почему-то не спешило. Регина пыталась отвлечься, обнимала Грэма и смеялась над его шутками, даже шутила сама, и все же этого было недостаточно. Лицо Эммы висело в воздухе немым укором, словно Регину должно было заботить, что она здесь и сейчас наслаждается жизнью, а Эмма там совсем одна. И после, вернувшись в тюрьму, она тоже будет совсем одна. Что же, кто в этом может быть виноват? Уж точно не Регина, которая не отправляла Эмму в этот мир, как поступили ее родители. А если она не виновата, то почему ей так неудобно думать обо всем этом? — Мне пора в участок, — Грэм помог Регине выбраться из отвратительных мыслей, и в благодарность за это она его поцеловала. Генри лежал в коляске и радостно угукал. — Ты позвонишь мне вечером? — Грэм заглянул Регине в глаза. Он улыбался, уже в который раз за прошедшие дни, и Регина невольно подумала, что и этим, должно быть, она обязана Эмме Свон. Глухая досада волной плеснула в желудке. — Зачем? — не подумав, спросила Регина. Грэм покачал головой. — Я захочу узнать, как у тебя дела. — Так позвони сам, — Регина поднялась со скамейки и отряхнула пальто, на которое налипли песчинки, принесенные откуда-то ветром. Она не звонит, чтобы узнать, как дела. Она звонит, чтобы дать приказания. И только. Все остальные звонят ей сами. Никаких исключений. Грэм хмыкнул: — Позвоню. Он говорил уверенно, и в его глазах было много света. Регина никогда не видела его таким. Ни в Зачарованном Лесу, ни здесь. Что-то происходило. И невозможно было понять, плохо это или хорошо. Ей хотелось, чтобы хорошо. Когда Регина с Генри вернулись в больницу, Вейл уже ждал их. Передав сына медсестре и поцеловав его напоследок, Регина тут же сменила умиленное выражение лица на непроницаемое и посмотрела на Виктора. — Что-то случилось? Должно было что-то случиться. Все шло слишком гладко. Так не бывает. Только не с Региной. — Почему должно было что-то случиться? — удивился Вейл и сунул Регине какие-то документы. — Подпиши. Он выглядел расслабленным, но все же в глубине его глаз угадывалось напряжение. — Что это? — Регина быстро пробежала взглядом по напечатанному тексту. — Какое-то соглашение? — Да, — Вейл кивнул. — Твое согласие на то, что ты не станешь взыскивать с Эммы моральный или иной ущерб, если операция пройдет неудачно. Он сказал это совершенно невинно. Будто так и надо было. И улыбнулся. Регине захотелось швырнуть в него эти бумаги, все разом. И пусть бы он потом бегал и собирал их. — Почему я должна это подписывать? — неприязненно поинтересовалась она. Если операция пройдет неудачно, ей будет кого обвинить. И тогда, конечно, никакие бумажки помехой не станут. Вейл развел руками. — Потому что исход операции не зависит от Эммы. И я как ее врач должен обезопасить ее от последствий. Он смотрел на Регину честными глазами, и можно было даже поверить, что он не запал на смазливую юную мордашку. Это было почти смешно. Почти. Если бы не было так противно. — Должен, — повторила Регина с кривой усмешкой, вновь принимаясь разглядывать документы. — Может быть, ты озвучишь истинную причину таких своих ухищрений? Насколько она знала, в больнице не существовало подобной практики — с безопасностью пациентов от судебных исков. Тем более если подобный иск могла подать сама мэр города. Вейл просто хотел впоследствии залезть Эмме под юбку, вот и все. Банально и мелко. И все еще противно. — Не понимаю, о чем ты, — не моргнув, заявил Вейл. Регина долго и пристально смотрела на него, потом снова усмехнулась и подписала то, что требовалось. Ей ничто не помешает взять свое — так или иначе. Вейл может пытаться обезопасить Эмму чем хочет и как хочет. У Регины найдутся и иные методы, чтобы добраться до горла девчонки, если с Генри что-нибудь случится. Она может дать ему эту маленькую сладкую надежду, а потом от души посмеяться. — Вот и отлично, — Вейл аккуратно свернул бумаги и широко улыбнулся Регине. — Хочешь снова зайти к Генри? Регина хотела. Но она понимала, что для Вейла это сейчас будет выглядеть поощрением за ее хорошее поведение. Такого удовольствия она ему не доставит. По крайней мере, не сегодня. — Нет, — ответ ее прозвучал резче, чем планировалось. — Я зайду к Эмме. Ей надо было посмотреть на ту, которой очаровался Вейл. Убедиться, что в ней нет ничего особенного. Возможно, Регина немного ревновала. Совсем чуть-чуть, ведь повода не было. Но в этом городе все мужчины принадлежали ей. Не Эмме. Никто не смел влюбляться в Эмму. За это можно было наказывать. Регина остановилась на пороге палаты, увидев, что Эмма спит. Ей не захотелось подойти поближе и поправить сползшее одеяло, о нет. Она просто стояла и смотрела на ту, которая, сама того не зная, уже дважды походя перевернула ее мир с ног на голову. Лицо Регины было непроницаемым, она не сводила взгляда со спящей Эммы, и в голову лезли разные мысли. Почему-то подумалось, что Эмма в чем-то тоже ребенок. Брошенный своими родителями, как и Генри. Судьба повторяется, вот только у Эммы, кажется, не нашлось Регины, которая удочерила бы ее. Регина усмехнулась и тихонько отступила назад, прикрывая дверь. Судьба любит отыгрываться на детях. Белоснежка совершила плохой поступок — и ее дочь теперь страдала, не научившись жить. Тоже своеобразное наказание, жаль, что Белоснежка так никогда и не узнает, как близка она была от своего ребенка. Регина втянула носом воздух и огляделась, думая, а не появится ли Мэри Маргарет из-за того, что кто-то настойчиво думает о ней? Регина не видела ее с момента возвращения в Сторибрук, но была уверена, что она приходит в больницу к своему спящему принцу. Регина знала, что это тоже больно. Не знать, не помнить, но чувствовать и бессильно гадать, откуда взялись эти чувства, из какой потаенной пустоты.