Зима от «А» до «Я»

Цокольный этаж казался слишком тихим после гама, заполняющего остальную больницу, готовящуюся к встрече Рождества. Регина стояла неподалеку от увлеченной книгой медсестры и глядела на две коробки, упакованные в яркую подарочную бумагу. Она не собиралась приходить сюда сегодня. Ей нужно было лишь забрать Генри и Вейла и вместе с ними отправиться домой, чтобы отпраздновать самый странный праздник из всех, которые когда-либо праздновала Регина. Всего лишь… Но уже то, что она озаботилась подарками, которые сейчас держала в руках, говорило о многом. Обо всем, если быть откровенной. Регина шумно выдохнула, стараясь справиться с приступом легкой паники: давно она не испытывала ничего подобного. Визиты к Белль ознаменовывались предвкушением и легким возбуждением, но никак не всплеском стыда и отдаленного страха. Регина понимала, что на таких условиях она больше никогда не сможет заставить себя посмотреть на Белль. — Мисс Миллс, — медсестра, наконец заметившая Регину, привстала из-за своей стойки. — С Рождеством! — И вас, — спохватившись, отозвалась Регина, торопливо подходя ближе. Она протянула верхнюю коробку медсестре и постаралась улыбнуться. — Это вам. Небольшой подарок. Медсестра заохала и заахала, суетливо благодаря Регину и срывая обертку. Ничего особенного внутри не было, всего лишь конфеты и печенье к чаю, правда, довольно дорогие, но медсестра радовалась так, словно Регина, по меньшей мере, подарила ей сертификат на владение райским островом. Чуть помедлив, Регина протянула и вторую коробку. Руки чуть дрожали, во рту пересохло, впору было сердиться на себя за подобные реакции. — Передайте Белль Френч, — слишком сухо и резко велела Регина. — И проследите, чтобы она открыла. Ей нужно было знать, что Белль увидела. Что она, возможно, поняла, от кого подарок. Потому что там были книги. Регина знала, что Белль любила в прошлой жизни. Знала и лишила ее всего, как и остальных. Вот только Белль, пожалуй, заслужила это в меньшей степени. Что ж, Рождество — самое время начать исправлять то, что еще можно исправить. Регина не собиралась просить прощения. В мыслях не было ничего о снятии проклятия и покаянии перед Белль. Но где-то внутри ее грызла совесть, так некстати проснувшаяся этой зимой. Покинув цоколь и испытав немыслимое облегчение, Регина тряхнула головой и решительно двинулась в кабинет к Вейлу, а уже оттуда они втроем, словно счастливая семья, отправились домой, где их должны были встретить все те, на присутствии кого настояла Эмма. Вечер тек плавно. Регина, опасавшаяся драм и скандалов, которые всегда окружали ее с раннего детства, с удивлением признала, что даже ненавистные враги могут временами казаться вполне милыми. Мэри Маргарет почти не подходила к ней, будто бы ощущая ту же самую неловкость, которая владела и Региной: в основном из-за того, что Регина знала, кем Эмма приходится Мэри Маргарет. Регина знала всё и про всех в этом доме, ей бы радоваться и наслаждаться ощущением марионеточных нитей в руках, но вместо этого она только пила пунш, щедро подливаемый Грэмом, и нервничала, поглядывая на Эмму, следя, чтобы Вейл не слишком активно вился вокруг нее. Как любая женщина, Регина просто не могла выбросить из головы слова о любви, пусть даже произнес их не тот человек. Тем более не могла, потому что исподволь всегда стремилась к этой самой любви. Не получив ее в детстве от матери, не удовольствовавшись чувствами отца и Дэниэла, а впоследствии и Леопольда, Регина, лелея свою месть, никогда не задумывалась над тем, что на самом деле от Белоснежки ей нужны эмоции. Регина полагала, что Белоснежка должна бояться. О, как она заблуждалась… Белоснежка должна была любить. Ее. Регину. Возможно, что любовь эта стала бы жесткой и кровавой, но, глядя на падчерицу, где-то под толстым слоем ненависти, застилающей глаза, Регина чувствовала: ей хочется, чтобы Белоснежка продолжала любить ее. Любовь была всем, что спасло бы тогда Регину, но она сама замыслила для себя недостижимые высоты этой любви, возведя Дэниэла на пьедестал. Достать до этого пьедестала, разумеется, не дано было никому, тем более маленькой девочке, чья любовь была больше обожанием и подражанием, чем теми чувствами и эмоциями, в которых так нуждалась Регина. — Хороший вечер, правда? Счастливый голос Эммы разорвал одиночество, окутавшее было Регину, стоящую возле окна и глядящую на падающий снег. Регина вздрогнула, покрепче сжала стакан с пуншем и повернулась, заставляя себя улыбнуться. Эмма действительно выглядела счастливой. Здесь, сейчас, Регина не могла не признать, что такой она нравится ей больше, если, конечно, вообще завести разговор о том, кто кому нравится. В том самом смысле ей, разумеется, нравится Грэм, но разве нельзя, чтобы кто-то нравился просто так? Пусть даже это дочь Белоснежки. Чему она радуется? Тому, что не в тюрьме? Тому, что не в больнице? Тому, что рядом с Региной? — Почему ты она? — Эмма стояла перед Региной, чуть покачиваясь, щеки у нее были алыми, а глаза блестели. Регина приподняла брови, собираясь ответить: «Потому что не он», но Эмма поправилась, тщательно выговаривая слова: — Почему ты одна? Ей ведь уже можно пить, не так ли? Кажется, подобный вопрос уже возникал когда-то. Регина повела плечами. — Потому что все остальные… — она запнулась, не зная, где все эти остальные. В какой-то момент они вдруг исчезли, видимо, переместившись на кухню. Эмма приподняла брови, как-то по-своему расценив неохотное желание Регины разговаривать. Кивнув, она отвернулась, намереваясь уйти, но Регина поспешно окликнула ее: — Эмма! Следовало прикусить себе язык. А лучше — откусить вовсе. Потому что-то, что вертелось в голове и требовало разъяснений, на самом деле надо бы оставить в покое. Сжечь, а пепел развеять по ветру. — Да? — Эмма живо посмотрела на Регину, и эта живость едва не заставила Регину забыть обо всем, о чем она хотела поговорить. — Я… — Регине было невыразимо трудно признаваться в собственных, вновь несбывшихся, ожиданиях, но Эмма смотрела на нее по-доброму, без насмешки. Поэтому Регина глубоко вдохнула и продолжила: — Я думала, ты вновь заговоришь со мной об… этом, — она сделала акцент на последнем слове, полагая, что так будет яснее, что имеется в виду. Любой бы заговорил. Регина, продолжая мерить по себе, считала, что такую ношу тяжело нести в одиночку, особенно когда есть шанс все-таки заполучить второе плечо. Было довольно неприятно поднимать такую щекотливую тему, но Регина должна была, иначе беспокойство только росло бы день ото дня и неизвестно, во что вылилось бы. Регина была готова почти ко всему. Даже к очередному обману — пожалуй, она ждала его весьма нетерпеливо, понимая: он поможет ей вернуться к себе самой, вспомнить все то, что успело забыться. Одновременно желая и не желая этого, Регина чувствовала себя разрывающейся напополам. На самом деле ей ведь ничего этого не нужно, не так ли? Так. Гораздо лучше будет, если Эмма сейчас засмеется и скажет, что все выдумала по той или иной причине. Это будет очень даже замечательно. Регина заранее напряглась, готовясь принять удар, и сердце в груди тревожно забилось, эхом отдаваясь в ушах. Эмма вдруг смутилась и отвела взгляд, за который пытливо цеплялась Регина. — Ты же сказала, что этого не будет, — тихо, но твердо проговорила она, и немедленно настала очередь Регины смущаться. И впрямь… Что это с ней такое, раз она напрочь забыла собственные слова? Собственные убеждения и стремления? Эмма вновь посмотрела на Регину с почти незаметной надеждой, на которую Регина раньше не обратила бы внимания. — Потому что это неправильно, — Регина пыталась убедить и саму себя тоже. — Я напомню тебе, что не прошло и месяца с момента нашего знакомства, кроме того, ты… — она вновь запнулась, подбирая слова. Что – ты? Ты — женщина, Эмма? Ты — дочь Белоснежки, Эмма? Ты — мать Генри, Эмма? Все это сразу. То, что действительно необходимо сказать, что нужно разделить на двоих и никогда больше не возвращаться к этому вопросу. Но разве можно было сказать ей правду, пусть даже она лишь часть всего? Выдать весь этот ворох невероятной информации, а потом смотреть, как Эмма смеется и называет Регину сумасшедшей? Кто в здравом уме поверил бы? — Я просто… — заговорила вдруг Эмма за секунду до того, как Регина была готова продолжить свою фразу, — просто ты — хороший человек, Регина. То есть… это не основное, но это очень важно. Для меня. Я не хотела, чтобы так вышло, но уже вышло. Просто… я не знаю, я не умею… Эмма сбилась на полувдохе, взгляд ее стал умоляющим. Регина, ошеломленная услышанным — она — хороший человек? — невольно подалась к Эмме ближе. Между ними разлилась тугая тишина, и голоса тех, кто находился на кухне, увязли в ней, словно в болоте, и перестали звучать. Регина подумала, что если бы Эмма сейчас захотела поцеловать ее, то она не стала бы противиться. Но Эмма, все еще донельзя смущенная, стояла и не шевелилась, в упор глядя на Регину и почти не моргая. Это был очень странный и очень волнительный момент. За всю свою жизнь Регина нечасто оказывалась в подобных ситуациях и потому совершенно не знала, как следует себя вести. Она привыкла отдавать приказы, брать силой, наблюдать страх в глазах тех, кто находился рядом. Но Эмма… Господи, еще недавно она ненавидела Эмму всей душой, всем сердцем! Как же все могло так быстро перемениться? Практически придя в ужас от собственных действий, вспомнив про Генри, Регина выдохнула и моргнула, разрушая очарование момента. Сердце безумно сильно колотилось о ребра, так и норовя выпрыгнуть, пальцы сжимали стакан, по спине ползла одинокая капля пота. Сквозь уползающую тишину пробился громкий хохот Руби. — Совсем забыла, — Регина, ощущая себя совершенно не в своей тарелке, разорвала неловкое молчание. Эмма вздрогнула, блеск ее взгляда слегка померк, но она так и не сделала ничего, что могло бы заставить Регину забыть обо всем. В конце концов, что с нее взять? Она по-прежнему девчонка, которой только предстоит вырасти. Регина отступила назад, к елке, под которой остался лежать один-единственный подарок. Склонившись, Регина забрала его и передала Эмме. — Это тебе. Надеюсь, угадала с размером. С Рождеством. Подошедший Грэм отвлек Регину разговором, и она, невольно обернувшись к нему, не увидела, как радостно улыбнулась Эмма, вытаскивая из коробки кожаную красную куртку.