Зима от «А» до «Я»

Регина сидела, закрыв глаза, и методично уничтожала себя по кусочку. Она выпила вчера слишком много? Да. Она пришла домой слишком поздно? Да. Она позволила Эмме остаться в своей спальне? Да. Утром в постели Регины вновь не оказалось Грэма. Зато там была Эмма, завернувшаяся в одеяло, словно в кокон. И вряд ли это можно было назвать наименьшей из проблем. За окном привычно тяжело падал снег, перекрасивший город в белый, судя по всему — надолго. Ничего не было. По коже воспоминаниями разбегалось ощущение тела Эммы, ее поцелуев, ее объятий и прикосновений. Регина могла бы сплести немыслимо прочную паутину из этих воспоминаний и погрязнуть в ней навечно. Она не позволила ничему случиться. Возможно, ей нравилось играть с проклятием: заносить раскрытые ножницы, не давая им перекусить тонкую нить, отделяющую Сторибрук от настоящего. Так или иначе, но Эмма не получила ничего из того, на что намекала, пусть даже Регина была отчаянно близка к капитуляции. Регина ощутила очередной всплеск дрожи, пробившей тело, и едва слышно застонала. Все женщины в ее жизни были врагами. Никого она не смела подпустить к себе настолько близко, насколько подпустила Эмму. Кора, Белоснежка, даже Малефисент — Регина не доверяла никому из них, и недоверие было обоснованным. С тем же самым недоверием, выпестованным за годы жизни, Регина подошла к Эмме, судя ее с высоты прожитого. И сама, шаг за шагом, спустилась с этой высоты, потому что Эмма ломала стереотипы. Потому что Эмма была так похожа на нее саму. С мужчинами Регине проще не было никогда, но именно среди мужчин она искала себе единственного, не теряя при этом надежды однажды воскресить Дэниэла. Ей было бы легко отказаться от Грэма, сумей она найти способ вернуть своего возлюбленного. Регина могла отказаться от всех, если бы только это позволило ей вновь быть счастливой. Вот только теперь она могла лишиться Генри. И это заставляло ее спотыкаться на ровном месте. Если бы Голд все помнил… Если бы Голд все помнил, то это значило бы, что проклятие разрушено. И никакие советы Регине уже не помогли бы, да она бы и не нуждалась в них. Эмма спала так же крепко, как и Грэм, что позволило Регине незаметно ускользнуть из дома и отправиться в больницу. Несмотря на то, что вечер прошел весьма неплохо, и стоило бы думать скорее о нем, чем о чем-либо еще, Регина никак не могла выкинуть из головы заявление Вейла о желании принять участие в конференции. Она понимала, что не может отпустить его: выход за пределы Сторибрука карался… Регина не знала, чем именно он карался, но предполагала, что чем-то плохим. Для нее наказание предусмотрено не было, но ведь она продолжала оставаться владелицей проклятия. Вейл никогда особо не нравился ей, но терять городского врача… Нет, Регина не была к этому готова. Поэтому вместо того, чтобы разбудить Эмму и все же сделать то, что хотелось сделать уже очень давно, Регина надавила на газ, приближаясь к больнице. Можно будет зайти к Генри. И к… Дрожь снова пробила тело. Нет, никто не будет заходить к Белль. Никто. Кроме нее. Регина не выдержала. Она побывала у Генри, зашла к Вейлу, высказала ему свои соображения насчет плохой замены на время отсутствия и озадачила его новыми поисками, а потом… Она сама не поняла, что было потом. Почему она все-таки спустилась в отделение психиатрии и открыла дверь, которую не собиралась больше открывать. Белль читала. Не подняв голову, никак не отреагировав на приход Регины, она методично перелистывала страницы книги, в которой Регина узнала ту, что выбрала в качестве подарка на Рождество. Они долго молчали, и Регина неотрывно смотрела на Белль, будто надеясь, что та все же взглянет на нее в ответ. Тщетно. Не сказав ни слова, Регина ушла, ощущая внутри себя целую бурю из разнообразных эмоций, которые необходимо было выплеснуть. Но как теперь это сделать? И она сидела в холле больницы, не в силах остаться тут и не рискуя вернуться домой. Голос Эммы пробудил ее от вынужденной дремоты. — Я знала, что найду тебе здесь. Регина подняла голову. Эмма смотрела на нее, засунув руки в карманы красной куртки — той самой, из подарка. Не сезон был для нее, но кто такая Регина, чтобы думать, не холодно ли Эмме? Тем более что она хотела поговорить с ней о других вещах. Сделать бы это не здесь, не среди бродящих туда-сюда людей… Регина встала, тряхнула головой и, чуть помедлив, спросила, стараясь говорить как можно тише: — Мы с тобой ведь не… — она сделала паузу, стремясь подобрать как можно более нейтральные слова, но Эмма опередила ее. Словно она заранее знала, что именно Регина спросит у нее. — Мы не переспали, нет, — она сделала шаг вперед, становясь ровно перед Региной. — Хотя обе очень хотели. Эмма улыбалась так широко, так искренне, что Регина попятилась, выдохнув лишь: — Что же нам помешало? Эмма пожала плечами. — Полагаю, твое «нет». И снова — одно спокойствие. Регина не понимала его, оно ее пугало и заставляло напрягаться. Ей нужна была буря, шторм, сломанные деревья и выбитые стекла. Эмма была ее полной противоположностью. Все-таки да. — Послушай, — Регина, переборов себя, подошла к Эмме, заглянула в ее глаза. — Все это… то, что с нами… это не для меня, понимаешь? Она старательно предпринимала попытку за попыткой, желая освободиться от своей зависимости, стремясь вновь вернуться в тот мир, где все подчинялось ей, все было легко и привычно. Где не было Эммы. Но ведь там не было и Генри. — Понимаю, — на удивление легко и спокойно отозвалась Эмма. — И не для меня. Но так уж случилось. Потому что такое случается. Никто не застрахован от любви. Регина вздрогнула, кусая губы, желая отвернуться, но заставила себя остаться на месте. От любви. Эмма говорила ей о любви, в то время как сама Регина могла рассказать ей только о ненависти. Что эта девчонка могла знать о любви? Разве предательство можно сравнить со смертью? Своего Нила она еще увидит, если захочет — живого, смеющегося, дышащего. А что с Дэниэлом? Он так и останется лежать в своем гробу навечно. Для Регины не было предательства сильнее, чем по отношению к ней. Все остальное не шло ни в какое сравнение. Будь Регина чуть посмелее, она позволила бы себе допустить мысль, что при разрушении проклятия многое может измениться. Многое из того, что сейчас считается стабильным. Регина сделала еще один шаг вперед, отчаянно желая развернуться и убежать, бежать так долго, как только сможет. Бежать, пока не выдохнется. Бежать, пока в мире не останется никого, кроме нее. Может быть, тогда и там она найдет свой покой. Губы Эммы были очень близко от губ Регины, отчетливо ощущалось чужое дыхание. Слегка кружилась голова от понимания: чуть вольности, чуть легкомыслия — и можно вновь будет вспомнить вкус поцелуя. Регина соврала бы — и прежде всего себе, — говоря, что не желала больше целовать Эмму. И целовать, и делать с ней многое другое. На фоне того, что раньше Регина была готова убить ее, нынешние желания и стремления смотрелись особенно пикантно. Вряд ли можно будет когда-нибудь осознать, почему на почве той ненависти выросло что-то противоположное. Регина, во всяком случае, не собиралась тратить на это время. Все равно скоро Эмма вернется в тюрьму и забудет… Кровь пожаром разлилась по венам, охватила костром сердце. Эмма все забудет. Регина невольно улыбнулась. Все. Почему раньше ей не пришло это в голову? Эмма вскинула брови, явно не понимая, почему Регина улыбается, и тогда Регина сказала ей: — Тебе очень к лицу эта куртка. Они улыбнулись друг другу и, не сговариваясь, повернулись в сторону выхода. Кто-то прошел мимо, чуть сбившись с шага. Осталось всего несколько дней. А потом… Регина вздернула подбородок. Потом можно будет больше ничего не бояться.