Зима от «А» до «Я»

Сидни заглянул рано утром. Регина, не спавшая всю ночь вместе с Генри, устало наблюдала за тем, как журналист топтался сначала возле своей машины, тщательно закрывая ее, затем возле двери, отчего-то медля постучать. Нетерпеливо ожидающая вестей, Регина поспешно спустилась вниз, попутно убедившись, что Генри спит, и широко распахнула дверь еще до того, как Сидни занес руку для стука. — Можно было и позвонить, — прошипела Регина, опасно сужая глаза. Сидни никогда не подводил ее в выдаваемых поручениях, но иногда его неспешность злила так, что ей хотелось ударить неторопливого репортера. Сидни нервно сглотнул и сходу вручил Регине тонкую стопку бумаг, которую она выхватила и, ни слова не говоря, захлопнула дверь перед носом опешившего мужчины. Впрочем, чуть усовестившись, открыла ее вновь пару секунд спустя. — Здесь все? — потрясла она документами. Сидни поспешно закивал, сминая в руках шляпу. — Все, что нашел, — отозвался он немного тревожно. — Пришлось хитрить, вы же помните, что разыскивать его мать было нельзя по договору… — Я все помню, — холодно перебила его Регина, продолжая и сама стоять на пороге, и Сидни держать там же. — И я бы, поверь, не стала этого делать: искать эту… мать мне хотелось меньше всего на свете. Она быстро пролистала бумаги, взгляд зацепился за имя. Эмма Свон. Ничего не шевельнулось в груди, не отдалось тревожным эхом. Обычное, простое имя. Сидни снова начал что-то говорить, но Регина не хотела его слушать. — Зайди попозже, — велела она, не отрывая взгляда от документов, и снова закрыла дверь. На этот раз вполне надежно. Краем уха услышав, как Сидни спускается с крыльца, Регина поддернула халат, покусала губу и отправилась на кухню, намереваясь изучить досконально все бумаги. Налитая чашка кофе так и осталась нетронутой, когда Регина наткнулась на то, на что совершенно не ожидала наткнуться. Сердце забилось в бешенстве, подкатывая к горлу, кровь забурлила, кулаки сжались, а давно забытая магия, казалось, торопливо искала возможность вновь окутать всех своей тьмой. Эмма Свон. Найдена младенцем там, где ныне стоит Сторибрук, восемнадцать лет назад. Регина очень медленно села на табурет, унимая клокочущую злобу. Найдена. Младенцем. Здесь. Это не совпадение. Это не может быть совпадением. Регина втянула носом воздух и дрожащей рукой взялась за чашку с кофе. Кто нашел ей ребенка? Голд. Кто рассказал ей о проклятии? Голд. Кто… Регина мотнула головой, кофе не лез в горло, она едва не поперхнулась. Чертов Голд! Он наверняка знал, что к чему! Не зря она подозревала, что во всем этом он найдет свою выгоду, и немаленькую! Она могла бы пойти к нему прямо сейчас и вытрясти всю правду. Но было ли у нее лишнее время? Надо было продолжить читать, и Регина сделала это, хотя приложила немало усилий к тому, чтобы хоть немного успокоиться. Внук Белоснежки и Прекрасного Принца теперь ее сын… Если бы Регина была чуть более жестокосердна, если бы она не успела привязаться к этому малышу, она непременно бы нашла способ воспользоваться этим знанием. Но только не теперь: теперь Регина знала лишь то, что ей необходимо вылечить Генри, а для этого следует на время забыть о мести. Конечно же, только на время. Внутри еще долго остывало поражение от узнанного, замешанное на кипящей крови. Потихоньку прихлебывая остывший кофе, Регине с омерзением читала о том, что мать Генри сидит в тюрьме Феникса, штат Аризона, вот уже около года, что сына она родила там же и сразу же после родов отказалась от него. Опекунский совет ни словом не обмолвился про тюрьму, и Регина, точно зная, что может за такое подать в суд и выиграть, все же понимала, почему эти люди промолчали: кто захочет усыновлять ребенка заключенной? Она наверняка наркоманка и алкоголичка, вот почему малыш Генри теперь страдает! Она — дочь Прекрасных! Она должна страдать, только она! Преисполнившись немыслимой жалости и любви к Генри, Регина, побросав бумаги, кинулась наверх, к ребенку, словно желая убедиться, что тот все еще с ней. Генри мирно спал, когда она осторожно заглянула к нему в комнату. Ей безумно хотелось взять его на руки, но они вместе провели бессонную ночь, Регина просто не смогла найти в себе такую жестокость. Пришлось вернуться на кухню и продолжить чтение. Имя Эммы все крутилось на языке, Регина думала о том, как станет произносить его, глядя в глаза той, что носила в себе все пороки и прегрешения своих родителей. Уже смирившись с этой мыслью, Регина думала о том, что сначала ей нужно добиться от Эммы помощи, а уж потом планировать месть. Да, только так и не иначе. Медлить было нельзя, полдня Регина убила на сборы, на то, чтобы закончить кое-какие неотложные дела. Еще она заглянула в лавку Голда, но мерзавец, конечно же, сделал вид, что не понимает намеков. Посчитав нудную беседу затянувшейся, Голд скрылся в подсобке, и Регине не оставалось ничего, кроме как уйти с пустыми руками, пылая злобой и жаждой крови. Она вернется, очень скоро, и тогда Голду придется рассказать ей все — от первой до последней буквы, которые он обязательно вспомнит. Ближе к вечеру Регина собрала Генри и вместе с ним поехала в больницу. Вейл ждал их в своем кабинете и на этот раз он взял Генри на руки куда как бережней. — Ни о чем не волнуйтесь, — твердо заверил он переживающую Регину. — За ним будут смотреть лучшие медсестры и лично я. С Генри ничего не случится. И все же… постарайтесь вернуться побыстрее. Регина кивнула, боясь говорить, боясь, что слезы проступят в голосе, и отвернулась, собираясь уйти. В этот момент Генри заплакал, и сердце не выдержало: Регина бросилась назад, выхватывая ребенка из рук опешившего Вейла, и прижала сына к груди. Если бы она могла, она бы не уехала. Она произнесла бы столько заклинаний, сколько бы потребовалось, и сварила бы уйму зелий, но… Регина хотела сказать Генри столько нужных слов, однако вместо этого лишь прижалась сухими губами к щечке, вкладывая в этот поцелуй всю свою невысказанную вину. В конце концов, это было ее проклятие. И частично Генри плакал из-за нее, как ни больно было это признавать. Регина ушла, конечно, усилиями Вейла выставленная за порог. Шатаясь, она покинула больницу, чувствуя, как шумит в голове, и уже подходила к своей машине, когда высокий мужчина заступил ей дорогу. — Что… — устало начала Регина, затем подняла взгляд. — Грэм. Не ждала тебя. Она почти никому не говорила, что вновь покидает город. И все-таки шериф каким-то способом узнал. Ее верный Охотник, сердце которого она носила в кармане, учуял, что у его госпожи стряслась беда, и теперь настойчиво пытался выяснить, не может ли он чем-нибудь помочь. Регина потрясла головой, отпихивая Грэма от себя, вынуждая его отступить на пару шагов. — Это личное, — сухо бросила она, отводя взгляд. — И мне не нужны сопровождающие. Регина не хотела, чтобы кто-то, кроме Сидни, знал, кем является мать Генри. Тюрьма — это стыдно, за какие бы прегрешения ты там ни сидел. О том стыде, сжигающем сердце, Регина знала не понаслышке, и теперь ее жутко раздражало, что еще что-то помимо очевидного связывало ее с этой Эммой. Грэм настойчиво заглядывал Регине в глаза, напоминая верного и немного надоевшего цепного пса. — Я могу хотя бы довезти тебя до Бостона? — спросил он отчаянно, и Регине на мгновение стало стыдно. Она сама привязала его к себе. Сама захотела каждое утро просыпаться рядом с шерифом выдуманного города. И сама же устала от него через месяц, полный однообразных телодвижений. А ведь прошло восемнадцать лет… Неужели она смогла вытерпеть все это? — Нет, — без сомнений отбросив ложный стыд, отозвалась Регина. — Я прекрасно доеду сама. И села в машину, не оборачиваясь на Грэма, не слушая больше, что он говорит. Мысли ее были обращены в будущее, она готовилась встретиться с дочерью ненавистного врага, а сердце оставалось здесь, в Сторибруке, рядом с Генри, который, несомненно, не имел ни малейшего отношения к поступкам своей родни. И Регину мало волновал двойственный подход к проблеме. Она не привыкла жалеть тех, кого не любила. А любила она только Генри.