Однажды в Лондоне

       Скользнувший по лицу брюнетки солнечный луч заставил ее недовольно поморщиться и открыть глаза. В голове девушки мелькнула мысль, что стоит задернуть шторы и попробовать снова уснуть, но, будучи честной с самой собой, впервые за долгое время Джессика действительно хорошо выспалась, а прятать яркое весеннее солнце, такое редкое для Лондона, как уже успела выяснить Джонс, определенно было преступным. Спать не хотелось, но сбегать от взявшего ее в плен легкого золотистого покрывала хотелось еще меньше. Странно, но в городе, который даже сам по себе, как казалось, относился к ней, как к чужой, нашлось место, дарившее ей такое пьянящее и давно забытое ощущение домашнего уюта, стабильности и абсолютной защищенности, что Джесс смогла бы сравнить эту кенсингтонскую квартиру разве что с домом. Даже лучше. С домом было связано слишком много противоречивых воспоминаний, а жилплощадь Томпсона пока никак не успела запятнать свою репутацию. Стоило отдать Кевину должное: несмотря на свое крайне мрачное прошлое, мужчина явно знал толк в создании домашней атмосферы, начиная с обстановки и расположения комнаты и заканчивая качеством и расцветкой постельного белья. Лежать, жмурясь от рассеянного солнечного света, не испытывая ни тревог, ни похмелья, было невыносимо приятным. Джессике думалось, что она могла бы делать это бесконечно долго, но левая рука, начавшая затекать, заставила ее задуматься над тем, чтобы осмысленно проснуться хотя бы ради смены позы.        Девушка потянулась, пытаясь расправить плечи, и с удивлением обнаружила, что до сих пор чувствует сопротивление с левой стороны. Окончательно проснувшись, брюнетка повернула голову, чтобы увидеть картину, едва не заставившую ее совершить обратное сальто. Удивительное дело, Джонс вполне добровольно переехала к Томпсону, более того, сама напросилась на это, но старые привычки раз за разом оказывались сильнее логики. Зато подсознание Джесс явно было на стороне владельца квартиры. Пальцы Джессики до сих пор были переплетены с пальцами виновника ее утренних терзаний, мирно сопевшим на вполне джентльменском расстоянии от нее, но это было не самым странным. Левая рука девушки по-змеиному обвивала черный рукав дорогущего пиджака, который Кевин не снял по одному ему известным причинам, стремясь найти максимальное количество точек соприкосновения с мужчиной, явно намеренным до сих пор сдерживать свое абсолютно идиотское и уже совершенно не актуальное обещание. Даже если бы в брюнетке проснулось ее фирменное желание всех во всем обвинять, предъявить Томпсону ей было решительно нечего. Она просила его не уходить — он остался, но не позволил себе абсолютно ничего лишнего, ущемляя свой комфорт на собственной территории. Поджав явно начавшие замерзать к утру ноги и подложив под голову свободную руку, Кевин максимально дистанцировался от нее, не став разрывать лишь контакт руками. Не исключено, что он пытался, но Джонс, попутно аккуратно пытавшаяся освободиться, с усмешкой отметила, что у него не было никаких шансов. Проще сбежать из смертоносных объятий удава, чем от неожиданно возжелавшей заботы Джессики.        Жертва, впрочем, совершенно напрасная. Явись к ним каким-нибудь чудом Джессика из прошлого — точно сожгла бы обоих, но здесь и сейчас Джесс разве что ощущала легкое чувство вины за причиненный дискомфорт и, что совсем уже дико, сожаление от того, что порядком утомившее их обоих сплетение пальцев пришлось разрушить. Не утро, а сплошной разрыв шаблона. Девушка не знала, что больше ее удивляло: то, что абсолютное чувство умиротворения и безопасности пришло к ней только в квартире бывшего врага, то, что она добровольно лежит с ним в одной постели, то, что между ними при этом ничего не было, хотя Джонс была уверена, что никто из них двоих не был бы против и не стал бы делать из этого трагедию или событие века утром, или то, что экс-злодей, выстраивавший многоходовые цепочки, чтобы себя защитить, безобидно лежит рядом с ней, беззащитный и безоружный, позволяя делать с собой все, что угодно. Кажется, Джессика ошибалась насчет доверия. Рискнуть своей жизнью, чтобы сберечь ее сон. Какие могут быть сомнения? Впрочем, сама она ничуть не лучше. Сколько темных историй, сколько болезненных воспоминаний, сколько смертей, а она сама зовет их виновника в свою постель, обнимает, держит за руку, порывается чуть ли не спать на его плече и возмущается только тем, что он повел себя намного приличнее, чем мог бы. Парочка доверчивых психов.        А ведь действительно. Джонс никогда не видела Килгрейва спящим. Он достаточно быстро разочаровался в этой стороне «конфетно-букетного периода» и никогда не оставался с ней после секса, то ли опасаясь за свою безопасность, то ли все же корректно давая ей хоть каплю личного пространства. В те редкие ночи, когда его внутренний романтик все же торжествовал над здравым смыслом, британец все равно уходил до того, как она просыпалась. Теперь, когда воспоминания не были такими болезненными, Джессике было даже любопытно, был ли у нее шанс проснуться раньше него и сбежать или мужчина просчитал абсолютно все, включая минимальное время, необходимое ей для сна, чтобы не рисковать возможным уклонением от приказа? Сбежать, а не убить. Теперь, когда не нужно было врать ни ему, ни себе, Джесс была абсолютно уверена в том, что свободу всегда хотела больше, чем его смерть. Даже тогда. Те же любимые Килгрейвом 18 секунд. Девушка любила оправдываться тем, что не успела сбежать и так, по большему счету, оно и было, но никогда не задумывалась о другом. Сбежать, а не убить. Она могла бы думать не о своем прыжке, а, к примеру, сбросить своего мучителя с крыши. Смерть Килгрейва — стопроцентная гарантия свободы. Не было времени подумать? Возможно, но на одну мысль время нашлось. На мысль о побеге, не об убийстве. Смешно, но, кажется, в глубинах подсознания это началось уже давно. Даже тогда он мало чем рисковал, хотя брюнетка и рисовала в своей голове десятки вариантов расправы над ним. Нет, это, конечно, не было ни любовью, ни какой-либо самой минимальной привязанностью, скорее трепетом перед какой-то темной чертой, какой тогда казалось Джессике убийство, но смерть во сне не грозила ему даже тогда. И совершенно точно не грозила сейчас, хотя сама Джонс, будь она на месте Томпсона, трижды подумала бы перед тем, как заснуть рядом с человеком, который уже когда-то обманывал ее бдительность.        Стараясь не потревожить Кевина, Джесс аккуратно перелезла через него и набросила покрывало ему на ноги в качестве ответной любезности, с сожалением отметив, что ее присутствие не помогло ему усмирить своих внутренних демонов. Ее временный сожитель куда менее бурно реагировал на свои сны, но встревоженное лицо, плотно сжатые губы и общая напряженность позы выдавали, что ему едва ли видится что-то приятное. Кажется, не для нее одной последние полгода были крайне напряженным временем, а тот факт, что спонсором кошмаров у них обоих явно была она сама, совсем не внушал оптимизма. Повинуясь мимолетному порыву, девушка осторожно прикоснулась к его лбу, убирая намокшую от пота челку. Мужчина заворочался, что-то проворчав, заставив Джессику отступить на шаг назад, но покинувшая его тревожность не могла ее не порадовать.        Джонс не уставала поражаться себе. Еще куда ни шло хотеть своего врага, но заботиться о нем? От ненависти до любви один шаг? Глупость страшнейшая, а вот насчет страсти и похоти Джессика могла бы поспорить. Было что-то схожее в сексе и драке, в  пытках и попытках заставить желать. Легко было представить, как целуешь губы, которые секунду назад хотелось разбить, без всяких, разумеется, глупых нежностей, терзая, кусая, слизывая кровь и вновь впиваясь в них с куда большим рвением. Легко заменить пытки намеками, взглядами, прикосновениями, провокациями, а затем, добившись ответного огня, растоптать порыв и бросить партнера терзаться. Ничего удивительного, когда, пылая от ненависти, в какой-то момент начинаешь терзать не волосы и кожу, а ни в чем не повинную одежду, измеряя успех не каплями крови, а оторванными пуговицами, а затем, закончив бой, пусть даже такой своеобразный, так до конца не определившись с лидерством, одновременно падать на подушки с одной мыслью, что они убьют друг друга, но когда-нибудь потом. Теперь, когда никому ничего больше не нужно было доказывать, Джесс была в чем-то согласна с позицией Килгрейва относительно того, что страсть между ними так или иначе была всегда. Она, разумеется, до сих пор считала ту часть своей жизни жалким и извращенным существованием марионетки в руках кукловода, но самым жутким и неправильным было даже не то, что он приказывал ей желать, а то, что иногда он так формулировал выражения, что она не понимала, приказ ли это вовсе. Обиднее всего было осознавать, что больше всего на свете ей бы хотелось разбить стоящие на столике фужеры на вычурных ножках и, пользуясь его временной уязвимостью, навсегда лишить возможности кого-нибудь оттрахать, но, вместо этого, собственное тело раз за разом предавало ее, заставляя выгибать спину и прижиматься ближе даже тогда, когда обладатель бархатного шепота, отвлекаясь на покусывания уха брюнетки, не успевал говорить очередную фразу. Он, быть может, и приказывал ей хотеть, но не требовал получать от этого удовольствие, что было, пожалуй, самым паршивым и заставляло Джессику чувствовать себя предательницей после каждого вскрика.        Теперь Джонс, разобравшуюся насчет дилеммы с врагом и страстью, подстерегал еще более сложный вопрос. Что с ней происходит и откуда взялись эти почти детские нежности? Представляя себе любовь и заботу, девушка по большей части ориентировалась на отношения с Люком, строившиеся на партнерстве, схожих способностях, сексе и разговорах за ужином. Классическая дружба-любовь, укрепленная совместным бытом, но даже с ним не было этого внутреннего трепета и электрических разрядов, пробегающих по коже от малейшего прикосновения. Джесс понятия не имела, с чего это началось, с чувства вины или с осознания того факта, что Томпсон для нее теперь совершенно новый человек, равноудаленный как от Килгрейва, так и от любого из ее парней из бара, но теперь она совершенно не понимала, как себя с ним вести, и это ее одновременно пугало, интриговало и бесило. Скорее всего, Кевин задавался теми же вопросами, но, пока он продолжал спать, освободив, наконец, ладонь из-под головы и прекратив издеваться над шеей, обсуждать их с ним было бессмысленным.        Шея… Взглянув еще раз на спящего мужчину, Джессика поняла, что именно не давало ей покоя. Они ведь так и не обсудили историю его чудесного спасения. Отсутствие каких-либо следов далекой трагедии не удивляло брюнетку, все-таки прошло уже полгода, а финансовое состояние Томпсона позволяло прибегнуть к услугам любых косметологов и хирургов, даже если бы что-то и до сих пор было заметным. Поражало другое. Видео с иголками и проводками из детства Кевина до сих пор было для него страшнейшей пыткой, вода, присутствовавшая в камере, заставила напрягаться его при виде Темзы, зато недавно покалеченную шею британец и не думал защищать. Да, он шарахался от нее в магазине, но отошел как-то уж слишком быстро, позволяя себя обнимать, а теперь и вовсе спит, ослабив узел галстука, будто рядом нет потенциальной угрозы. Доверие? Возможно. Виски? Вероятно. Но, раз они действительно решили начать с чистого листа, стоило обсудить все недомолвки. А пока будущая жертва ее расспросов изображает из себя пострадавшего от сонного проклятья, не реагируя даже на солнце, стоило наведаться на кухню в поисках вчерашнего ужина, плавно перекочевавшего в завтрак.        Джонс здраво оценивала свои кулинарные способности, поэтому обнаруженные остатки ужина, приготовленного разминувшейся с ее периодом бодрствования миссис Фишер, которых вполне хватало на две небольшие порции, очень ее порадовали. Искусство подогрева пищи все же было ей знакомо, так что кухня Кевина едва ли чем-то рисковала. Колдуя над двумя чашками чая, пока микроволновка, приветливо жужжа, давала ужину второй шанс, Джесс все больше приходила к выводу, что окончательно достигла дна. Если бы кто-нибудь месяцев семь назад сказал ей, что она будет готовить Килгрейву завтрак, то эти слова были бы определенно последними в его жизни. По факту, Джессика, конечно, готовила только чай, но событие определенно было грандиозным. Даже с Люком, с которым они пробовали практиковать совместную готовку, эта идея долго не прижилась. Какое-то время они заказывали фастфуд или питались в недорогих кафе, затем, впав в длительную депрессию, девушка и думать забыла о еде, по инерции поглощая то, что приносили Люк и Триш, и подходя к холодильнику только ради очередной бутылки виски. А теперь она звенит тарелками, как домохозяйка со стажем. Заботиться о ком-то, а не просто принимать чью-то заботу, определенно было для Джонс в новинку. Особенно о нем, каким бы человеком он теперь ни был.        Звук шагов заставил Джессику отвлечься от своих мыслей и вернуть на передовые позиции сарказм на случай, если мужчина вздумает так или иначе упрекнуть ее вчерашними событиями. Джесс и саму пугала их странная связь, так что показывать свою уязвимость она решительно не собиралась. Одно лишнее слово — и чаем угостится не он, а его брендовая рубашка. Но Томпсон, как ни странно, тоже определенно решил уйти в глухую оборону, судя по звуку, остановившись на пороге кухни. Девушка обернулась и, окинув его взглядом, не удержалась от беззаботного смешка, мигом растеряв воинственные намерения. Босый, взъерошенный, красноглазый от недосыпа Кевин являл собой такую комическую картину, что сердиться на него абсолютно не представлялось возможным.        — Привет, — разрушила тишину брюнетка, пришедшая в себя первой. — Чай будешь?        Мужчина молча продолжал смотреть на нее каким-то одновременно печальным и потрясенным взглядом, заставив Джонс почувствовать себя неуютно.        — Эй, — возмутилась Джессика. — Мы же договорились, я не собираюсь тебя травить. Сегодня, завтра, через неделю, никогда. Чистый лист. Ты можешь мне верить.        — Я мечтал об этом, — тихо ответил он.        — О чем? — удивилась Джесс. — О моей готовке? Мы же оба считаем, что это была бы крайне глупая и нелепая смерть для нас обоих. Не волнуйся, я всего лишь разогревала, моего авторства здесь только чай. Единственное блюдо, которое мне удается, не считая виски.        Томпсон фыркнул, явно выходя из транса.        — Нет, я не самоубийца, просто всегда хотел для нас чего-то такого классически-книжного. Завтраки, разговоры, улыбки… Глазам своим не верю.        — Бойся своих желаний, — хихикнула девушка, пододвигая ему чашку. — Надеюсь, твоя домработница не желает тебе зла, потому что еду я не проверяла.        — Все в порядке, — кивнул Кевин, — я ел это вчера и вроде жив. А, если и нет, то рай мне точно не светит, так что я ничего не понимаю. Ты правда не будешь бегать за мной с ножом из-за того, что я спал в твоей комнате?        — У меня была такая мысль, — честно призналась Джонс, — но ты слишком грамотно выстроил оборону. Во-первых, в первую очередь, это твоя комната. Во-вторых, я сама позвала тебя и не дала уйти. В-третьих, ты не храпишь, не отбираешь покрывало, не пристаешь, не занимаешь много места, теплый, приятно пахнешь… Мне нечего тебе предъявить. Ты чертов гений.        — Повторим? — лукаво улыбнулся мужчина, украдкой следя за ее реакцией.        — Не вопрос, — парировала Джессика. — Давай только на этот раз в твоей комнате. Интересно же, что там у тебя. Нет, правда, что? Пятьдесят оттенков фиолетового? Отрубленные головы? Пентаграмма из носков?        — Твоя больная фантазия не перестает меня поражать, — удивился Томпсон. — Только не притворяйся, что туда не ходила.        — Хотела, но нет, — покачала головой Джесс. — Я тебе верю. Кстати о доверии, извини, но не спросить не могу. Как ты выжил? Чистый лист есть чистый лист. Никаких недомолвок. Ты можешь рассказать мне все, правда. Я все равно все тебе простила за эти дурацкие полгода.        — Поверь мне, нет, — грустно улыбнулся Кевин. — Готов поспорить, что все твое доверие рухнет еще на первых словах этой истории.        — А так оно рухнет сейчас. Ну же, уверена, что там не роман в трех томах, — скрестив на груди руки, брюнетка выжидающе посмотрела на него.        — Хорошо, пусть лучше это будет так, чем я снова успею к тебе привязаться, — вздохнул британец. — Что ты помнишь о моей смерти?        — Все и ничего, — мрачно ответила Джессика. — Я призналась тебе в любви, поцеловала, а затем свернула тебе шею. Что было дальше — не спрашивай. Я не помню ни этот вечер, ни следующие сутки. Триш говорит, что я сидела, вцепившись в твое тело, пока она не увезла меня домой, где я продолжала сидеть в ступоре, пока меня не накачали успокоительным. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, но похоже на правду.        — А тебя никогда не смущало, что никто не помнит ни подробностей того вечера, ни где утопили мое тело?        Джонс бросила на него мрачный взгляд.        — Я, знаешь ли, была занята депрессией и запоем. Весьма увлекательное занятие.        — Прости, — виновато вздохнул мужчина, — но этого не было. Ты никогда не наносила мне никаких травм на пристани. Я испугался и внушил тебе все это, что прекрасно объясняет, как я смог так быстро оправиться и улететь из города.        — Бред! — возмутилась девушка. — Ты не мог управлять мной. Я изображала контроль. Хотя не соврала тебе ни в одном слове.        — Ладно, — вздохнул Томпсон. — А как тебе это? Джессика Джонс, ты можешь вспомнить то, что я приказал тебе забыть.        Джесс замерла, прикрыв глаза, но через несколько секунд вскочила и с силой ударила Кевина по лицу, едва не сбросив его со стула.        Брюнет лишь грустно улыбнулся, превозмогая боль.        — Я же говорил. Нужно было спорить на деньги. Я слишком хорошо тебя знаю.        — Ты! — возмущенно прошипела Джессика, схватив его за галстук. — Ты знаешь, как я жила эти полгода? Через что прошла? Как ненавидела себя и прощала тебе все? Черт, да даже то, что я люблю тебя, ты наверняка мне внушил!        — О, призналась, наконец? — удивился Кевин. — Я тоже люблю тебя, Джесс. И никогда больше не приказывал тебе ничего и не собирался начинать, поэтому и уехал. Тем более, я не умею внушать то, в чем сам плохо разбираюсь. Одно дело — заставить сказать или подумать, но почувствовать что-то такое глобальное и противоречивое… Всему есть предел.        В ответ Джонс лишь сильнее сдавила его шею.        — Все, что у меня к тебе есть, в любом случае вызвано чувством вины, которого у меня не должно было быть. Ты обманом вызвал мою симпатию, пусть даже ничего и не приказывая. Я бы с удовольствием довела начатое до конца, несмотря на то, что мы неплохо провели вчерашний день, но меня останавливает обещание и тот факт, что ты теперь действительно другой человек. Уходи, пока я могу себя контролировать, — девушка отпустила галстук и, вздохнув, уткнулась лицом в стол.        Мужчина, прокашлявшись, встал со стула и хрипло рассмеялся.        — Вот тебе и доверие. Быстро же ты сдалась, Джессика Джонс, бегущая от своих чувств.        Ответом ему стал нож, пролетевший в считанных миллиметрах от его виска и со свистом вонзившийся в кухонный шкафчик.        — Следующий будет в цель, Томпсон. Уходи. Насчет квартиры не волнуйся. Когда ты придешь с работы, меня здесь уже не будет. Мотивации терпеть этот дурацкий город у меня больше нет.        Кевин бросил на нее странный взгляд и молча вышел за дверь, с тревогой вслушиваясь в звон посуды. Кажется, кухне повезло куда меньше, чем ему.        Времени до работы оставалось предостаточно, поэтому мужчина, обувшись и покинув огнеопасную квартиру, решил прогуляться пешком. К сожалению, он оказался прав. Сказок не бывает, а, если они и случаются, то заканчиваются быстро и не так уж и счастливо. Погрузившись в тревожные раздумья, Томпсон не сразу услышал тихие шаги, а, когда уловил какое-то движение и попытался обернуться, тут же почувствовал резкую точечную боль в шее. Изумленно вскрикнув, он все же повернул голову, но уловил расфокусированным взглядом лишь неясную тень. Через мгновение тьма окружила его, принося с собой отвратительную беспомощность и заставляя обмякнуть на чьих-то далеких от любезности руках.        — Джессика, — обиженно прошептал Кевин и, прикрывая глаза, поддался звону в ушах и глухой темноте.