Слова здесь лишние

Меня снова толкают к обшарпанной стене. Сегодня их трое. Сегодня нет Джулиана, и осознание этого бросает меня в дрожь еще до того, как меня зажимают у стены силой. Я не хочу этого! Но меня не спрашивают. Меня никогда не спрашивают. — Ну, Лео, чего ты такой несговорчивый сегодня? — сюсюкается Майк, и во рту воспоминанием взрывается вкус спермы. Меня начинает тошнить, и я снова брыкаюсь. Но они сильнее меня. Их трое, а я один! Где же Джулиан?! Я уже согласен на четверых, лишь бы он тоже был тут. Он почти никогда не делает мне больно, он всегда останавливает других, когда они слишком забываются. Словно я не человек, а кукла в их руках. А так и есть, наверное, да? Я плачу, хотя изо всех сил сдерживаю слезы. — Солененький какой, — шепчет мне на ухо Джозеф, вылизывая мои щеки. Его щетина сильно царапает мое лицо, язык оставляет дурно пахнущую слюну на коже. — Ну-ну, что ты как девчонка, а? Они смеются. Мартин первым раздвигает мне ноги, и я слышу, как он сплевывает. Его слюна падает мне на ягодицы, и он раздвигает их, чтобы та протекла к нужному месту. Мне не нравится, и я зажимаюсь, когда чувствую его член, и снова пытаюсь дернуться. Я знаю, что мне так больнее, но мне всегда больно! А они говорят, что я тоже получу от этого удовольствие. Я не получаю его, и каждый раз мне хочется, чтобы меня разорвало снарядом. Почему нас еще не убили, разве солдаты не гибнут на поле боя? Я хочу быть одним из них! Я хочу, чтобы все это закончилось! Но это продолжается, и я мычу от боли. Мой нос упирается в жесткие лобковые волосы, а в глотку толкается член, от запаха которого я почти срыгиваю. Где же Джулиан? Почему он не остановит их? Мне же так больно! — Теперь мне точно нужно идти, — вздохнула Пенелопа и провела ладонью по груди Наполеона. — Мой муж скоро вернется с конференции, и мы улетаем. На ее руке дорогое украшение, и Соло знал, где его можно выгодно продать. Никто не запрещал ему в свой отдых заниматься своими делами, верно? Он нежно провел ладонью по руке девушки, соскользнул на талию и закончил движение руки, сжав ее ягодицу. — Может, еще пять минут? — спросил Наполеон, влажно поцеловав девушку в губы. Хотелось бы сказать, что он и имени ее не помнил, но помнил, правда, забудет уже завтра. — Знаю я твои пять минут, — улыбнулась та и все-таки спрыгнула с постели. Голая фигурка направилась в сторону ванной. – Ох, если бы мой муж мог так же! — раздался ее голос уже из ванной. Наполеон усмехнулся и потер глаза. Через пару часов он должен встретиться со своей командой, а «пять минут» прекрасно бы скрасили его ожидание. Но делать нечего, и Наполеон поднялся с постели и поспешил составить компанию очередной пассии в душе, после оделся и даже позволил той завязать ему галстук. От чего-то все любовницы любили это делать, наверное, мечтая повесить петлю на его шею и превратить ее в поводок. Соло вновь усмехнулся и, пылко поцеловав ладонь блудной жены, вымолвил дежурный комплимент и осторожно спрятал в кармане бриллиантовый браслет. В это же время в номере Теллер сверкали невидимые молнии. Девушка сидела на постели и занималась русским языком, буквально погрязнув в своих тетрадях, детских журналах и книгах. Курякин стоял у нее над душой, не решаясь присесть рядом. — Это так сложно, — вздохнула Габи, но кропотливо продолжала заучивать слова. Вряд ли она учила русский для своей удачной карьеры в разведке. Скорее так она больше проводила времени с носителем языка, да и некоторые успехи тоже неплохо мотивировали. В той сказке про диких лебедей она поняла всего пару слов, а ей хотелось понимать все и сразу. Хотелось общаться с Ильей на его родном языке, понимать его короткие перепалки на русском с Наполеоном, но пока это было очень далеко. — Терпение и труд все перетрут, — улыбнулся Илья. Он вновь пересилил себя и вернулся в привычный режим. За это стоило бы поблагодарить Наполеона, который насильно вытягивал из него исповеди, но, признаться, Соло хотелось лишь пристрелить. А уже потом у надгробной плиты сказать «Спасибо». — Напомни, пожалуйста, как будет «Я люблю тебя» на русском? — спросила Теллер и с усилием посмотрела в глаза Курякина. Она тонула в этой голубой радужке, трепетала от враждебности его взгляда. Она уже так устала испытывать их отношения, и ей жизненно необходим был четкий ответ: да или нет? Сейчас был как раз тот момент, когда можно было набраться сил и идти дальше, но вместе или идти порознь, каждый своей дорогой. — Эм, зачем тебе? — нахмурился мужчина. Девушка приподнялась на постели и встала на колени, от чего почти поравнялась с ним ростом. — «Я луб-лу тебя», да? — получилось скверно, но она смотрела в глаза Ильи и пыталась сказать все, что чувствует на его родном языке. Как-то же он должен понять, что они слишком тормозят их отношения. Сколько можно ее мучить? Он ее не отталкивал, но и к себе не подпускал! — Не любишь, — мотнул головой русский, для простоты понимания говоря на английском. — Илья, — тяжело выдохнула Габи и взяла его ладони в свои, подтягивая его ближе к постели. Мужчина медленно подошел впритык к кровати, и немка подняла взгляд на его лицо. Да, так гораздо легче смотреть ему в глаза, когда ей не приходится их выглядывать. — Что не так? — Я не хочу делать тебе больно, — сдался Курякин, несильно сжав ее изящные ладони в своих. Он мог сломать их, если бы приложил силу. — Ты не сделаешь, — выдохнула девушка, встав ближе к краю. Колени слегка утопали в покрывале и мягкости матраса, но теперь она почти прижималась грудью к груди мужчины, чувствовала запах его лосьона после бритья, чувствовала его дыхание, которое сорвалось с ритма. Она наивно полагала, что это страсть между ними, но Илья повел голову к плечу, не дав ей даже «разбега» для поцелуя. — Поговори со мной. Чего ты боишься? Эй, — она высвободила свои руки и прижала прохладные ладони к щекам русского, развернув его лицо к себе, чтобы он смотрел на нее, а не куда-то в сторону, — я же не маленькая девочка. Тебя кто-то ждет в Москве? Или что? Скажи мне! — Нет, никого нет, — зря он сказал правду. Подняв свою руку, Илья прижал ладонь к ладони девушки на своем лице и нежно сжал ее. Габи на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как он ведет ее руку и невесомо касается губами пальцев. — Тогда что не так? — вздохнула Теллер и подалась вперед, теперь точно прижимаясь к груди Курякина. Он осторожно подхватил ее, обняв за тонкую талию. Ей хотелось, чтобы он прижал ее сильнее, ведь он мог! Но он просто поддерживал, не прогонял, но и не давал ей идти вперед. Держал эту болезненную дистанцию, когда их тела были так близко, но души их были очень далеко друг от друга. — Я сделаю тебе больно, — и ей тоже. Больше Илья, конечно, боялся сломать себя совсем. Он прижимал к себе хрупкую фигурку девушки, чувствуя над ней полное превосходство. Ему нравилось, и она ему нравилась, но внутри что-то болезненно надрывало, а воспоминания о матери, о неудачных попытках все исправить лишь сильнее впивались когтями в его сознание. Он был разочарован. Разочарован тем, что его первая любовь была такой болезненной и причинила им двоим столько несчастий. Габи ни в чем не виновата, но она тоже женщина. Она тоже когда-нибудь станет матерью. И голову Ильи снова повело к плечу. — Илья, — Теллер вновь прижала ладонь к щеке мужчины, не дав ему отвернуться от себя. Они долго смотрели друг другу в глаза, иногда бесстыдно опуская взгляд на губы. Дыхание у нее потихоньку сбивалось, а мужчина напротив, кажется, вообще перестал дышать. Она видела в его глазах блеск, расценивая его как желание, а Илья стоял на краю пропасти, и почва под ногами у него рассыпалась. Поняв, что Курякин никогда не сделает это первым, как бы ей этого ни хотелось, Габи сама подалась вперед для поцелуя, но чуть не свалилась с постели, когда мужчина сделал шаг назад, отвлекшись на хлопок двери. — Я немного раньше! — махнул рукой Соло, которого в этот момент хотелось убить на месте. Теллер сжала кулаки и нервно стала трясти ими, когда Илья, вернув ей равновесие, молча направился к напарнику. — Черт! — зло выдохнула Габи себе под нос и спрыгнула с постели. Прижав ладони к пылающему лицу, она на мгновение впилась ногтями в собственные щеки, желая содрать с себя скальп. Нет, она готова была снять скальп с чертова американца, который уже не раз прерывал их в самое неудачное время! Почему не минутой позже, черт возьми?! — Ну, большевик, ты рад? Остался месяц, — вскинул брови Соло. — Куда нас закинут, как считаешь? Или раскидают нас по земному шару, что и не свидимся больше? — начал о своем он. Наполеон был настроен душевно поболтать, к тому же Илья в последние дни даже поддерживал его болтовню. Не сказать, конечно, что они вновь стерли границы, но роль психолога, которую на себя взвалил Соло, прекрасно им была сыграна. В конце концов, Курякин снова стал прежним, если можно, конечно, назвать его прежнее состояние дружелюбным. — Был бы этому несказанно рад, — невозмутимо ответил Илья. — Вот как? — вздохнул Наполеон. — Я думал, мы с тобой сблизились. Илью передернуло, но он сел за стол и раскрыл нарды. Наполеон сразу оживился, хлопнув себя по коленям. Мимо них прошла Габи, искря неприкрытым недовольством. — Ну, большевик, готов? — спросил Соло, взяв кости. – Эй, мартышка, ты куда? Габи гневно посмотрела на Соло и сжала губы, мечтая, чтобы он прочел все в ее горящих глазах. Он снова испортил идеальный момент! А, зная Илью, это значило, что следующий представится еще нескоро! — По своим делам! Могут же у меня быть свои дела! Надоело с вами нянчиться! — процедила она и ушла из собственного номера, хлопнув дверью. Уже в лифте она поняла, что поступила очень глупо, и ей стало за себя стыдно, но возвращаться в номер ей все равно не хотелось. — Ого, — вскинул брови Соло, — только не говори, что я снова помешал? — Не помешал, нечему было мешать, — пожал плечами Илья. Соло бросил кости на доску и сделал первый ход. Илья продолжил. Они не играли на деньги, хотя американец предлагал делать ставки. Они играли на разрешение копаться друг у друга в голове. Неважно, кто побеждал, говорили или молчали все равно о проблеме Ильи. Главное было согласиться сыграть в нарды. Если шахматы, то это отказ. Вот такая простая схема, избавляющая от неловких вопросов. — Ты бы к психологу сходил, — предложил Соло, хлопая шашками по деревянной доске. — Мне и тебя хватает. Хочешь, чтобы об этом еще кто-то узнал? — Они и так знают, — Соло поднял взгляд на Илью, но тот продолжал гипнотизировать свои шашки. — Они не знают того, что знаешь ты. Я очень надеюсь, что через месяц все это закончится. И что ты забудешь мою проблему, а я твою. — Я и свою не прочь забыть, — признался Соло и бросил кости на доску. Выпал дубль, и Илья поджал губы. — Твоя решаема. Ты отождествляешь себя с матерью, поэтому у тебя трудности сейчас. — Чего? — Илья отвлекся от игры. — Ну, ты так хотел добиться ее внимания и отвлечь ее от проблем, что в точности выполнял все ее дела по дому и в конечном счете стал вести себя, как… женщина? — Я не веду себя женственно, — нахмурился Курякин. — Я хотел ей помочь, а не копировал ее. — Это ты так думаешь, — повел бровью Наполеон, — бросай кубики. Я тебе сейчас марс сделаю. — Ага, как же, — нахмурился русский и бросил кубики. Как назло не было ни одного хода. — Ты что-то путаешь, ковбой. Я всегда хотел походить на отца, чтобы она видела во мне его, а не сына. — Сначала может быть, — не стал спорить Соло. — Я говорю, что вижу со стороны. Скажи, Илья, тебя никогда не тянуло… — К чему? — наивно вырвалось у того. — Ну, к мужчинам? Или хотя бы к мужчине? — Илья резко поднял взгляд на напарника, и на его щеках заходили желваки. Соло на всякий случай выпрямился в спине, чтобы не пересчитать лицом все шашки. Русский молчал. — Ладно-ладно… если нет, то… — Пару раз я думал об этом, — все-таки выдохнул тот и нервно дернул головой, словно прогонял эти мысли снова. Соло аж в лице вытянулся, так неожиданно было услышать такое признание. — Только думал? — выгнул он брови. Илья повел головой к плечу, и это было самым исчерпывающим ответом: действия тоже были. — Да ты прям ящик Пандоры… — Ковбой, из нас двоих на бабу походишь ты со своими шмотками и манерами, — Илья невозмутимо продолжал играть в шашки, хотя Наполеон уже полностью потерял к ним интерес. Он был очень азартен, но его азарт нашел новый объект. — Я не веду себя, как женщина. То, что я делал для матери, было заботой, это ясно? — И что у тебя было с мужчиной? — Соло пропустил все мимо ушей. Он просто задал себе вопрос, что чувствует Илья сейчас? Что он чувствует, если его влечет к мужчинам, а по ночам ему снится позорное прошлое Наполеона? — Ничего не было, — отрезал тот. — Ты и мужчину испугал, что он в слезах убежал, как Оля? — хохотнул Наполеон и резко дернулся назад, не позволив Илье схватить себя за галстук. — Еще слово, и в слезах побежишь ты, усек? — рыкнул русский и с силой бросил кости. Те отскочили от доски и затерялись на ковре под столом и креслом. — Я больше не хочу играть в нарды, надоело. — Стало быть, шахматы? — спросил Наполеон, проследив за фигурой мужчины. Илья поднялся с кресла и пропустил ладони в свои волосы, чуть сжав их у корней. — У тебя было что-то с мужчинами после… Джулиана? — спросил Илья, даже не обернувшись. Наполеон тихо цокнул: он не хотел это обсуждать и не хотел отдавать роль психолога Илье. У того были слишком агрессивные методы лечения. — Пару раз, — на манер напарника ответил он и скрыл глаза за ладонью. — Но уже я этого хотел. — И почему тогда женщин всех меряешь? Не понравилось? — русский смотрел в окно, зная, что если повернется к Соло, то никогда не спросит у него больше ничего из того, о чем почему-то хотелось узнать. Почему-то? Нет, он знал причину своего больного любопытства, но каждый раз стирал ее. — М-м, — отрицательно промычал Соло. — Скорее это возвращало меня в мое прошлое, а оно было отвратительным, сам знаешь. — Так я был прав, — в который раз убедился русский. — Я еще в Берлине так про тебя подумал. — Вот уж спасибо, — недовольно хмыкнул американец. — Впрочем, взаимно. Я тоже счел тебя ненормальным. Видишь, как все круто обернулось? Честно сказать, аж ненавижу Александра, он круто нас подставил под удары друг друга.