Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

      Всё еще молча, садимся в машину. N смотрит в окно, не замечая мой умоляющий, сожалеющий взгляд. У меня жуткое чувство, будто он хочет уйти. Оставить меня. Напалмом сжечь все, что между нами было. Вытравить это чувство из своей души. Особенно остро сейчас ощущаю, что действительно любит, по-настоящему… но хочет уйти. "Ты сильный, ты справишься. А я? Как буду я без тебя? И буду ли? Мы встретили этот год вместе. Сегодня 19-е февраля, а я не переставал думать о тебе. Не важно, рядом ты или нет. Ты подарил мне уверенность, что ты ЕСТЬ и будешь. А сейчас все рушится. Я снова не понимаю, что я сделал не так. Я же рассказал тебе обо всем. Катрин сказала, что так выглядит любовь и не ошиблась. И это выглядело бы как трогательное признание в любви, если бы я не кричал. Я едва сдержался, чтобы не ударить тебя. Но ведь я люблю тебя больше жизни, больше Питера, вообще больше всего. Не уходи". Нет, я ничего не сказал ему. Остановившись недалеко от Эрмитажа, я только объявил чужим, нейтральным, сдавленным сухим голосом. — После закрытия я буду ждать тебя здесь. Только возвращайся. N взял свой рюкзак и так же молча вышел из машины. Не коснувшись меня, даже не взглянув в мою сторону. Вслед я только попросил его беречь себя. Не помню, как доехал до кафе, где ждала мама. Из-за отсутствия места на парковке, опоздал. Мама не выносит опозданий, если клиент задерживается на десять минут, отменяет прием совсем. Я опоздал на пятнадцать. Захожу в кафе, нахожу ее взглядом. Сидит одинокая, крутит пальцами на столе маленькую кружечку кофе. Заметно, что к самому кофе она даже не притрагивалась, но тот уже успел остыть. Осторожно подхожу, целую в щеку. — Привет, мамуль, извини, долго парковался, поэтому задержался, — будто мое раскаяние чему-то поможет. Обоим понятно, что моё опоздание ей до лампочки. Мама взглядом приказывает сесть напротив. Молчит. Снова смотрит в свою чашку. В безмолвии проводим еще минут пять. Подходит официант, заказываю два горячих кофе и… мороженое. Марго обожает пломбир, но, следя за фигурой, никогда его не ест. Глупая попытка подлизаться. Как-то скрасить этот тяжелый момент. Не знаю, как начать разговор, рассматриваю ее. Нет, не печаль на ее лице. Скорбь. Как будто кто-то из близких умер, а мне не сказали. Вижу много макияжа, скрывающего серые разводы под глазами. Пустой, отрешенный взгляд. Покрасневшие белки глаз. Уставшая, замученная, выглядит старше, чем обычно. „Не спала и всю ночь плакала? Зачем? Мама, твой сын всего лишь влюбился в парня, а не умер. К тому же, N меня уже бросил. Наверное. А умереть сейчас было бы кстати“. Сжимаю в руке серый мобильник, как последнюю ниточку, связывающую нас. Вдруг N одумается и позвонит. „Два самых любимых и дорогих человека не желают со мной общаться. Зашибись! Жизнь удалась!“ Вспоминаю „официальную“ причину нашей встречи. Якобы подруга строит дом. Есть за что зацепиться. — Мамуль, а твоя подруга не пришла? — самый извиняющийся тон. — Нет! — бросает злой, ненавидящий взгляд почти белых глаз, ее голос похож на шипение. — Нет никакой подруги! Я ее выдумала, как ты свою невесту! „Зато мы снова разговариваем. Уже прогресс!“ — Извини, я… — Не извиню! — обрывает сразу. — Я всю ночь не спала, думала, где я так нагрешила. За что мой сын так со мной? Что я тебе сделала, Дима?! — голос громкий, но срывается. — Ты знаешь, когда родился Денис, у меня была жуткая послеродовая депрессия. Я игнорировала мужа, почти не подходила к плачущему младенцу, но обнимала и целовала тебя. Чуть на развод не подала, так и объявила твоему отцу: "Дима останется со мной, а нового ребенка можешь забрать себе, он мне не нужен. У меня один сын". Долго тогда отходила, всех предала — любимого, новорожденную невинную кровиночку, мать родную, которая во всем помогала. Но не тебя! Тебя, Дим, не предавала никогда. Ты помнишь? — голос переходит на крик, нас уже слышат соседние столики. — Всегда поддерживала тебя в любом увлечении, по кружкам водила, языки с тобой учила, сама записала в художественную и музыкальную школу. Сама. Твой отец был против, говорил, не нужно это мальчику. Чушь! Нужно, чтобы драться умел и спортом занимался. Настояла, пошла против него. Помнишь? Обреченно киваю, закрыв лицо ладонями. Помню. — Смотри на меня, я с тобой разговариваю, хотя особого желания нет. Послушно складываю руки на столе, как первоклассник. Смотрю Марго в глаза. Приносят кофе. Видя официанта, мама уменьшает громкость. — Дим, я поддерживала тебя в юности со всеми твоими опасными увлечениями. Горные лыжи, парашюты, мотоциклы. Татуировки. Папа снова против был. Говорил, что это очень опасно. Всегда старалась узнать, чем ты интересуешься, чем увлекаешься. Ты всегда был „моим“ сыном, хоть меня, как мать, это не красит, но я тебя любила на шесть лет дольше Дениса, и с его появлением из вас двоих тебя любила сильнее. „Что ж все в прошедшем времени? Я же пока живой. А N был прав, она действительно говорит больше меня“. — Дима, у нас даже не было той пресловутой пропасти, которая случается у подростков с родителями. Ты всегда мне все рассказывал, я слушала, понимала, помогала, подсказывала, как поступить. Даже, когда с девочками начал встречаться, всегда интересовалась, пыталась почувствовать, не появилась ли та самая, которая мне будет как дочь. Я же всегда дочку хотела. А когда поняла, что сынок любимый влюбился, совсем взрослый стал, невесту скоро знакомиться приведет, полюбила ее сразу. Ты с таким вдохновением о ней рассказывал. Деток ваших представила. От смешанных браков, Дим, очень детки красивые получаются… — мама всхлипывает и начинает плакать. Вообще не знаю, что делать. Приносят мороженое. Смотрю на официанта. „Ты, бл**ь, там специально момент выжидал? Она же мне эту вазочку керамическую, сейчас в голову запустит“. — Мамуль, прости… — пытаюсь взять ее за ладонь, отдергивает руку. — А что прощать, Дима? Такое не прощается! Ты все знал с самого начала, знал и так со мной поступил, когда я поверила. За что ты так со мной? Что я тебе сделала? Лично я, лично тебе, Дима! За что эта месть? Это предательство! Нож в спину от родного сына. Я просто хочу знать, за что? Чем я подобное заслужила? Может, ты меня всю жизнь тихо ненавидел, и ждал момента это продемонстрировать. Ответь мне, пожалуйста. Почему так? Придвигает к себе мороженое и… начинает нервно есть, зачерпывая маленькой ложкой большие порции. На столике уже три чашки остывшего, нетронутого кофе. Марго перестает плакать, ждет. Стараюсь выдержать ее пристальный недобрый взгляд. „Странно, мне казалось, она никогда не разделяла гомофобских взглядов папы. Когда его накрывало, просила сменить тему. Ей противно даже думать об этом? Предательство? Чем я ее предал? Я все такой же, я просто влюбился в… мальчика. Моя мама-психоаналитик, считает, что это предательство? Это же как минимум… непрофессионально. Доктор не должен предвзято относиться к пациентам из-за особенностей их ориентации. Все одинаковы, все равны. Собственные дети тем более не должны подвергаться такой психологической атаке. Зачем так драматизировать? Плакать!“ — Мамуль, мне очень жаль, но неужели так ужасен факт, что мне просто… понравился мальчик? Такое же иногда случается, это не конец Света. Мама проглатывает большую порцию мороженого, чуть не давится им. — А причем здесь твой мальчик? — искреннее изумление. — Мне он тоже понравился, но мы сейчас говорим о тебе. Шок! „Это что сейчас было? Ей нравится N? Серьезно? Хотя, я тоже заметил, что он ей понравился. А где тогда предательство? Нет, женскую логику мне никогда не постичь. Это выше моего понимания. Пришло время прикидываться идиотом, хуже уже не будет. Любимый изменил с бывшим. Трезвый. Возможно, уже меня бросил и уехал к нему, пока я здесь с мамой. А она назвала предателем и почти отказалась от меня. Если прямо сейчас начнется апокалипсис, буду только рад!“ — Мам, я ничего не понимаю, — самая точная формулировка моего состояния. — Давай поговорим не как сын с матерью, а как псих с аналитиком психов. — Обойдешься! Ты мне как матери врал, вот и разговаривай как с матерью. И попроси еще мороженого, вкусное оно тут, — опустошив вазочку, отвечает Марго. Заказываю еще мороженое. — Мамуль и все-таки, если тебе нравится мой парень, - да, вот так прям смело при ней называю N своим. — К чему этот… негатив? — сказал бы „истерика“, но лучше не провоцировать. — Что я натворил, мам? Приносят новую вазочку. Марго ему улыбается, отвечает очень спокойно, почти дружелюбно. „Десерт подействовал?“ — Ты мне врал. С самого начала врал. Знал, что твоя Эн — мальчик и нагло, безжалостно врал мне в глаза. Ты же в курсе, Дим, что N — парень? Или вы еще не выясняли этот момент? - ядовитый сарказм. „Со второй порцией к ней даже чувство юмора вернулось? Благослови Вселенная создателя мороженого!“ — Прости, я не знал, как сказать. Боялся. Тем более там папа был, — припоминаю события того злосчастного обеда, когда меня почти „женили“. — Я ничего не подтверждал, вы все сами решили. Ну и… — Не нужно крайних искать. Учись уже самостоятельно отвечать за свои поступки. Мог бы позвонить мне на следующий день, объяснить все. У тебя же на лице было написано, что ты втрескался по уши… — Уже тогда? — припоминаю время первого подозрения в наличии невесты. — В октябре? — я бы тоже сейчас чем-нибудь подавился. — Да, Дим. Ты тогда и сам не понимал и не так ярко это чувствовал. Тогда это симпатия была, влечение, влюбленность. Может, никто не заметил, но я почувствовала. Я же, Димуль, неплохо тебя знаю, всего каких-то двадцать пять лет, — смеется. — А сейчас? Что сейчас? — признаю, что Марго знает меня лучше, чем я сам. — Сейчас уже запущенный случай, — ее тяжелый вздох, — медицина бессильна. Даже не буду пробовать направлять твое влечение в традиционное русло. Хорошо, что это взаимно. — Правда? — мнение специалиста греет душу. — Конечно, как он тебя выгораживал, помнишь? Хороший мальчик, а ты, Дим, нет. Ты плохой! Бессовестный врун. Я воспитала вруна. Я отвратительная мать. — Нет, мамуль, ты самая лучшая, прости меня, пожалуйста, я боялся тебя расстроить. — Ага, — доедает вторую порцию. — А узнать вот так очень весело, ты вообще собирался мне говорить? — Папа же будет против. — Да, отец к такому явлению относится резко негативно. А мне ты мог бы сказать, я против ничего не имею. Ко мне ходит чудесная пара мужчин, больше пяти лет мои клиенты, — я снова удивлен. — Им обоим уже хорошо за тридцать. Так друг за друга трясутся, такая любовь. Лесбиянка еще есть, хотя я не должна тебе этого говорить. Конфиденциальность. Но я имен не называю. Дама чуть моложе меня, все не найдет себе спутницу, даже мне намекала на отношения. Пришлось сказать, что я глубоко замужем. „К маме клеилась лесбиянка?! Зачем мне эта информация? Жесть!“ Я счастлив, что у меня такая чудесная мать. — Ты никогда об этом не говорила. — Однажды сказала, как раз с ребятами тогда познакомилась. Тебе девятнадцать лет было, Денису тринадцать. Ну я и брякнула отцу, что ничего дурного в этом не вижу. Ой, что тут началось. На мои доводы, что сексуальная ориентация — это совокупность генетики, воспитания и социальных факторов, он ответил, что нужно эти гены еще во время беременности обнаруживать, как Синдром Дауна, и не рожать уродов. Прерывать беременность, если у плода выявлена предрасположенность к гомосексуальности. А то, что абсолютно все зародыши бисексуальны, это чушь моя личная. Хотя это я вроде доктор, а не отец твой. С тех времен и не обсуждаем подобного. Его точка зрения мне ясна и является неизменной. У меня своя. Он настоятельно меня просил „неправильное“ видение детям не навязывать. — Не говори ему… пока, пожалуйста, — умоляю я. — А когда сказать? Он же тоже невесту ждет. И внуков. — Я сам объясню, чуть позже. — Сомневаюсь, ты бы и мне не сказал, не приедь я вчера в гости. К вам. — Правда, не знал, как всё объяснить. Прости, мамуль, простишь? Я действительно раскаиваюсь и корю себя за тупость и обман. Мама понимает это. — А знаешь? Прощаю, но только потому, что твоя невеста оказалась честным и порядочным человеком, а не таким же вруном, обманывающим своих родителей. Дим! Обещай больше мне никогда не врать. Никогда! — Обещаю, мамуль. „N тоже больше врать не буду и… себе“. — Вот и разобрались. Я знаешь, одного не пойму, когда у тебя это началось? У тебя же толпы девушек были, а тут раз и… — Я сам не знаю, наверное, когда увидел его, — вспоминаю наш первый поцелуй с N. Приятная волна нежности растекается по всему телу. — Будем считать, что мы с тобой разобрались, одно меня печалит. Внуков же, Дим, очень хочется… — Мамуль, я предупреждал, что Эн не сможет родить ребенка. А у вас есть еще один сын. Денис очень исполнительный. Просто нужно немного подождать. „Действительно, если отец даст Денису две недели на поиски невесты, брат приведет женщину уже через десять дней и, при одобрении родителя, еще через девять месяцев у них родится ребенок заказанного пола“. Мама следит за моими мыслями. — Дим, ты подарок смотрел? — Конверт? Нет еще, не успел, а что там? — Приедешь, посмотри. Воспользуйтесь! Вернуть всё рано нельзя, оплачено все, открытку можешь выбросить сразу. Если нужно будет ускорить процесс оформления, тете Гале позвони. — Оформления чего? Тетя Галя, что в паспортно-визовой службе работает? — Да, отдохните, с… другом. Вот не знаю, как его называть. Сынок? Рано! Жених? Какой он тебе, к черту, жених! Друг? Да и не дружба это. Как, Дим? „Моя Марго — просто чудо!“ — По имени можно, — резонно предлагаю я. Такое облегчение ощущаю. Прилив радости и счастья. Если бы я только знал, что мама с таким пониманием отнесется, мне было бы сразу гораздо легче. И я бы давно ей все рассказал. — Хорошо, отдохните с N вместе, он заслужил. Ты не очень. Тебя вообще наказать стоит. — Ты его теперь больше меня любить будешь? Да? — в шутку спрашиваю я, как будто сыновья ревность в двадцать пять лет проснулась. — А, может, и буду, кто мне запретит? Сын — врун? „Они, правда, на родственников похожи“. — Ночью я думала, вспоминала, когда у тебя это началось. Ты знаешь, интерес к своему полу или позиционирование себя в роли человека другого пола, то бишь, транссексуальность, в детстве проявляется. Вспомнила единственный случай. — Да ладно? Какой? — такого поворота в разговоре я не ожидал. — Тебе было лет пять, я тебе сказку читала, про рыцарей и принцессу в башне заточенную. Ну и спросила после, кем бы ты хотел быть из сказки? — Рыцарем? — логично предполагаю я. — Нет, Димуль, ты сказал, что принцессой быть проще. Сидишь себе в башне, ждешь, пока спасут. А рыцарь слишком жизнью рискует из-за незнакомой девочки. Я даже тогда переживала, наблюдала за тобой, но в школе ты противоположным полом увлекся, и я успокоилась. „Опаньки! Я принцесса? Не-не-не, лучше к приставаниям лесбиянки вернись, мам! Готов слушать“. — Мамуль, я точно не транс, мне всегда нравилось быть мужчиной. — А я этого и не говорю, оставайся мужчиной. Но твой N, судя по твоим рассказам и его собственному поведению, скорее рыцарь. Добивается, чего хочет, берет свое, сам принимает решения. Это так, наблюдение, вдруг пригодится, — после двух порций мороженого, маме совсем хорошо. Сидит, лукаво улыбается. „Берет? Это как понимать? Я пассив что ли? Бред какой-то! Ладно, проехали, у нас, конечно, всегда отношения были доверительные. Но не настолько, чтобы обсуждать, кто кого трахает“. У меня гениальная возможность воспользоваться мамиными способностями. — Мамуль, расскажи, пожалуйста, еще что-нибудь про него. Он иногда себя ведет так… непредсказуемо. Мама грустнеет. Я напрягаюсь. — Сложный тип. Такие люди твердо знают, чего хотят, но способы достижения выбирают очень странные. Много говорить можно, ты мало что поймешь из-за специфики терминологии. Но будь осторожнее с ним. Может думать одно, делать другое, а чувствовать третье. И все это будет гармонично в нем сочетаться. — Это я заметил. Что еще? — Склонен к жестокости, но очень тебя любит. Сильный снаружи, но слабый внутри. Его очень легко сломать, если знать о слабостях. Предпочитает причинять боль, чтобы не испытывать самому… Я снова в шоке. „Я хорошо знаю блондина, он совсем не такой. Мама ошибается. Мой N добрый, романтичный и любящий. Это я псих и маньяк“. Мама смотрит на меня и отмахивается. — Ой, забудь все! Пусть хорошо всё будет у вас. Но ты ему не ври. Никогда не ври N. А то получится, как со мной. Но мать простит, а он, Дим, никогда тебе предательства не простит. И не из вредности, а просто физически не сможет. N не способен простить ложь и предательство. „Только же сегодня это с ним обсуждали!“ — Спасибо, мамуль, большое тебе спасибо за все. Прости еще раз, — смотрю на часы. - Я поеду, Эрмитаж скоро закрывается. — Да, Димуль, поезжай, я заберу N завтра в четыре часа дня. Привет ему передавай. Не обижай. Вспоминаю, что N, возможно, уже далеко. Если… — Мам, последний вопрос, из-за чего N может меня оставить? Вдруг ты знаешь? Ну, если мы вдруг поссоримся, может? – да, я вконец охренел и пользуюсь родственными связями с психологом. — Если ты ему пообещаешь что-то и не выполнишь. Даже мелочь. Одного раза будет достаточно, чтобы подорвать доверие к тебе. Поэтому, осторожней с ним. Поезжай, сынок, твой N не обязан ждать тебя на морозе. — Спасибо, мамуля. Я тебя очень-очень люблю! Не вру. Целуемся, обнимаемся и расстаемся. „Хорошая она у меня. Всегда была хорошей!“ Возвращаюсь к Эрмитажу. Жду. Пятнадцать минут назад музей закрылся. N нет. Снова сжимаю в руках телефон. „Он бы позвонил, предупредил, написал. Что-нибудь обязательно бы сделал. Не мог N просто вдруг исчезнуть из моей жизни. Нет больше моей жизни, есть наша с ним. Общая. Я же уже решил поехать туда и жить с ним. Хотя еще не сказал. Еще десять минут подожду и позвоню сам. Надеюсь, с ним ничего не случилось. Он не заблудился, не потерял телефон… не уехал домой“. Очень страшно услышать бесконечные длинные гудки или вообще понять, что „абонент сбросил вызов и более не желает Вас слышать и видеть“. От томительного ожидания, съезжает крыша: „Я — принцесса, жду себе в башне, не рыпаюсь. А куда я денусь с подводной лодки? Ну же, рыцарь, где, бл**ь, тебя носит? Спасай меня, любимый! От чего только спасать? N, блин, мама сказала, что ты меня любишь. Я же жду!“ Физически не могу вернуться домой. Представляю его чемодан, открытую бело-синюю пачку на столе, рядом сегодняшние окурки в специально выделенном бокале. Итальянский хрусталь. Купил прошлой весной в Неаполе. Комплект из шести штук стоил, как зимняя резина на мою Хонду. Ни слова не сказал. Ничего не жалко. „Это же мой косяк, что я к твоему приезду себя подготовил, квартиру вылизал, с помощью профессионалов, а пепельницу не купил. Это ты — предусмотрительный мальчик, везде с собой носишь презервативы и смазку. Вдруг Игорь какой из темноты выползет. А я лох, я пепельницу не купил“. Прошло уже сорок минут с закрытия музея. Не могу уехать. „Не поеду домой, там слишком многое напоминает о тебе. Чемодан, рисунки, сигареты, которых ты касался губами. Поеду к родителям. Мама снова расстроится. И врать нельзя. Даже во спасение. Нет никакого спасения. Рыцарь оставил свою принцессу“. Погода мерзкая. Ветрено. Холодно. Упираюсь взглядом в руль машины. «Всегда думал, что „H“ это Honda, а сейчас четко понимаю, что это Эн. Первая буква твоего имени. На русском. Даже ехать некуда. К друзьям? Это как объяснить, почему я не могу вернуться в свою пустую квартиру. Лучше здесь останусь. Насовсем. Замерзну этой ночью в собственной машине. В двадцать пять лет. Красивый и молодой, но никому не нужный».