Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

Провалился сквозь пространство. Странное ощущение, будто спишь наяву. Пограничное состояние. К реальности меня вернула барабанная дробь в соседнее окно. Я даже не сразу сообразил, что нужно открыть дверь. Блондин выбросил сигарету и плюхнулся на соседнее сиденье, с довольным выражением лица, держа в руках огромный пакет чипсов. — Дим, не стоит спать за рулем. И пох*й, что машина стоит, просто не надо. Договорились? Я только улыбнулся и закивал. Будто мы вечность не виделись. Хотелось прыгать от радости, вилять хвостом и облизать его во всех доступных местах. — Тебя… — я посмотрел на часы, — почти час не было, я думал, ты… не придешь. — Сначала я искал гардероб, потом ждал в очереди минут двадцать, потом захотелось пить, есть и курить. Нашел ларек, но у них было только это. Будешь? - N лопнул пачку чипсов. — Не-е, я, правда, думал, что ты домой уехал. А телефон? Мог бы позвонить. Я волновался. — А роуминг? — N вытащил язык полностью. Стал по одной дольке обезвоженной картошки класть на него и каждый раз убирать язык обратно. Завораживающее зрелище. — Дим, ты, что правила этикета не учил? Кто волнуется, тот и звонит. Я только вздохнул и умилился. «Так хочется его целовать и вообще хочется». — То есть, ты сваливать не планировал, мне показалось? — Поразительная наблюдательность, Димуль, — снова сарказм, — собирался, ровно до того момента, пока не увидел на картине прекрасную средневековую барышню в красном платье с глубоким декольте. Увидел и решил, что я все равно через три дня уеду, а тут еще дела нерешенные есть. И завтра я приглашен в оперу потрясающей женщиной. Кстати, как она? — Уже хорошо, ты ей очень нравишься, — говорю с гордостью и снова чувствую невероятное счастье. «Ура! Я познакомил моего мальчика с мамой. Именно, как своего парня, а не друга, свата, деверя внучатой племянницы». — Круто! — N тоже радуется. — Обычно я нравлюсь чьим-то мамам. Но за этот конкретный случай переживал. — Не сразу она, конечно, созналась. Душу за воображаемую невесту из меня вытрясла, порефлексировала на предмет моего детства. Да ладно, главное, нормально теперь все. И ты здесь. И врать больше не нужно. А Эрмитаж как? — Тоже хорошо, но мало. Я бы в нем четыре дня жил, безвылазно. А тут какие-то два часа. Только утробу подразнить призраком прекрасного. — Куда теперь поехать хочешь? — моя Хонда все еще стоит недалеко от Эрмитажа. N, закончив с чипсами, вскакивает в кресле. — На море! Дим, умоляю отвези меня на море прямо сейчас, мне очень нужно. Ты как-то обещал показать мне море. «Обещал? Не мог я обещать N море, нет его в Питере. Всё есть, а моря нет. Хрен с тобой, золотая рыбка, поехали к Финскому заливу». Включаю музыку. Через полчаса приезжаем к «морю». Мерзко, слякотно, темно. Блондин выходит из машины, смотрит в черную даль залива, подходит к воде, зачерпывает руками, переливает из одной ладони в другую, убеждаясь в ее прозрачности, и произносит: — Как красиво! Настоящее море. — Не совсем. Вставай, родной, простудишься! — подхожу, поднимаю его за плечи и обнимаю сзади. Грею руки, снимаю капюшон, глажу по волосам, хочу развернуть поцеловать, но N упирается. — Дим, а там что? — показывает он вдаль. — Финляндия, а дальше родина твоего отца, а слева, — я разворачиваю его почти на 180 градусов, — твоя родина, а мы стоим на моей. Удивительное место, правда? N разворачивается, хочет что-то спросить, но я целую его. Очень нежно. Это не поцелуй перед сексом, это благодарность за то, что он меня не оставил. Чувствую, что чипсы были с имитацией сыра. Глажу по затылку и не могу перестать целовать. Я очень скучал без него. — Поехали домой, дорогой. Я очень тебя хочу, — произношу просто, без пошлости. N отстраняется, вмиг мрачнеет, будто я его чем-то обидел. «Сейчас-то что случилось?» Поджимает губы и серьезно спрашивает. — Дим, ты помнишь, в каком городе я родился? Его удалось выучить только Мирославе. — Конечно, помню, в Тарту, — сразу запомнил это необычное название, почти как его имя. — Знаешь, у меня как-то встреча была с инженером. В начале октября. У него в кабинете интерактивная карта на всю стену — западная часть РФ и почти вся Европа. Флажками помечено, в каких городах они работали. Выбираешь на карте две точки, а на табло высвечивается реальное расстояние между населенными пунктами, по прямой, в километрах. Знаешь, в чем прикол? — Тебе дали с ней поиграться? — улыбаясь, предполагает блондин. — Сам взял. Мужика вызвали куда-то, и я десять минут его ждал. Мне хватило. Так вот, если соединить три точки: Питер, Тарту и город, где ты сейчас живешь, получается почти идеальный равнобедренный треугольник. От Питера до Тарту по прямой около 270 километров, а ребра соответственно по 750 км. Плюс-минус километров сорок, но в масштабах карты это незаметно. Меня так удивила эта симметричность и символичность. А, ведь, останься ты жить в Тарту, мы были бы в три раза ближе, на машине за четыре часа доехать можно. Я бы приезжал к тебе чаще. Это не двадцать часов на поезде. — Прям, научно-исследовательскую работу провел, — восхищается блондин. — Ага, поцелуешь меня теперь? Быстро целует, как-то без особой любви. Пришло время задать тот самый вопрос. — N, так чего уехать хотел? Блондин ведет меня к какой-то лавке и усаживает к себе на колени. — Дим, я кое-что понял про тебя, и хотел тихо и безболезненно свалить, чтобы дальше не портить тебе жизнь. Я думал, мы похожи, и некоторые вещи ты не делаешь из-за каких-то личных принципов и загонов, а ты просто них*я не понимаешь. Вот них*яшеньки! У тебя, Дим, мозг хоть и хороший, но в большинстве ситуаций еще девственней твоей ж*пы. — Типа, я тупой? — задаю вполне логичный уточняющий вопрос. — Да нет же, бл**ь! Короче, я остался, потому что первое — очень тебя люблю, второе — некоторые моменты нужно прояснить. А дальше видно будет. У меня твоя пламенная речь в голове крутится последние часа три. Почему ты мне сразу не сказал, а? По телефону, электронным письмом, телеграммой, голубиной почтой? — Чего? Что я слушаю твои песни и засыпаю с твоей майкой? — Хотя бы это. — Зачем говорить? Я думал, ты решишь, что я свихнулся и маньячу в ожидании тебя. N со мной разговаривает, как с душевнобольным. Я знаю этот прием, мама объясняла. Внимательный взгляд, тихий голос, поглаживания, обычно по руке, но N гладит мою задницу. И желание что-то втолковать, успокаивая. — Дима-а-а, не надо додумывать за других людей. Ты даже в своей тараканьей движухе разобраться не можешь. Откуда тебе знать, что подумаю я? И не лезь в мою башку. Очень добрый, дружеский совет. Для твоего же блага, не лезь! Что нужно, я тебе сам озвучу. Додумывать за меня не нужно. Сохрани потенциал для работы. — N, ты же просил не звонить, как мне нужно было поступить? — Мог бы прислать один свой рисунок. Без слов. Мне было бы этого достаточно, чтобы понять, что ты действительно меня помнишь и ждешь. — Это как-то странно. — Снова твои е*учие оценочные суждения. Как мне тебя от них избавить? Я все еще сижу на коленях N, он гладит меня по лицу и целует руки. — А поедем домой? Холодно, - предпочитаю продолжить наш разговор в более уютном месте. «Ты не видишь, как мне сейчас нужен секс, дорогой? Еще нужно наказать тебя за плохое поведение, за Фела, за прочие случайные связи». Садимся в машину. N дает мне время что-то переосмыслить, не нагружая новой информацией. Продолжаем разговор дома за ужином. — Дим, помнишь, ты меня обвинил в том, что Фелу я верю, а тебе нет. Это ведь так и есть. А знаешь почему? «Нет, снова истерики ты от меня не дождешься!» Стараюсь говорить тихо и спокойно. — Смею предположить, что у него больше возможности капать тебе на мозги и всячески проявлять свое благоговение к твоей персоне. Живете вместе, учитесь вместе, даже спите иногда вместе. А я далеко. Крашеный и творит, что хочет. Хочет, чухает тебе разную ересь; хочет, соблазняет тебя; хочет, рассказывает, какой я конченый мудак. — Нет, ответ неверный. Фел всегда отвечает за свои слова и не обещает того, чего не может выполнить. Не считая, конечно, угроз в его истерических эпизодах. Поэтому я к нему прислушиваюсь и доверяю. Тебе, лапуль, я не доверяю, не потому, что я мудак или ты, а потому что твое красноречие часто с реалиями расходится, к моему огромному сожалению. Пример хочешь? Кусаю губы, киваю. «Он остался, чтобы издеваться надо мной? Сейчас добьет и уедет к своей другой принцессе? Не отдам, ни за что не верну N Феликсу. Блондин только мой!» — Я тебе однажды поверил. На грибалке. Помнишь? Потом было очень больно. Невыносимо, но ты быстро вернулся. Я тебя простил. Но, как в старом анекдоте, осадочек остался. Потом несколько раз почти верил, но опять же, хорошо, что не сразу и полностью. Я бы согласился с тобой уехать, а ты бы Вику трахнул и женился на ней. Неважно по чьей воле. Масса случаев была подобных. Меньших по масштабу, но множество. Очень внимательно слушаю. К совести и ответственности не призывает, просто вспоминает. Голос не обвиняющий, а объясняющий. — Я теперь все твои слова относительно «нас» делю на десять, и сразу жить легче стало, но так тоже неправильно. Должна быть уверенность какая-то, а есть только мои фантазии. Помнишь, как в песне «я его слепила из того, что было. А потом что было, то и полюбила». Это, Дим, наш случай! Вчера очень хотел поверить каждому слову. Что любишь, что готов, что намерен и так далее. Понял, почему в уголовном кодексе алкогольное и наркотическое опьянение причисляют к отягчающим, а не к смягчающим обстоятельствам. Очень ты был убедителен, но я смог сдержаться и не поверить. Сейчас бы снова жалел. Не надо так со мной, я живой человек. Я даже чувствовать умею. Люблю я тебя до одури, все тебе с собой делать позволяю. Вот, ты сказал, что приедешь 16-го апреля, а я снова не знаю верить или нет. Может, ты это просто сказал и забыл сразу. Проблема в том, Ди, что ты много обещаешь, а я каждому слову верить хочу. Сейчас мне ответь просто, без лишних эмоций. Одним словом, только, умоляю, подумай хоть немного. Я тебе нужен? — Нужен, N, очень, — думать не пришлось. — А зачем? Осторожно подбираю слова, если заикнусь про любовь, и ударить может, нужно издалека заходить. Стараюсь успокоиться. — Мне с тобой хорошо, уютно, классно, комфортно, иногда весело, информативно, интересно. — У тебя телевизор есть с аналогичными функциями. Я тебе для чего, Дим? — Ты вкусно целуешься, вкусно готовишь и секс у нас замечательный. N совсем мрачнеет. Хочу его обнять, но снова не дается. — Дим, у меня есть кулинарная философия. Я ее сам придумал. Суть в том, что любое явление можно описать на примерах из кулинарии. И будет всем понятно, хоть старику, хоть дитю малому. Вот, если тебя и Фела сравнивать, то чувствуя мой голод, то есть не секс, а потребность в каждом из вас, то ты красиво рассказываешь, как мы будем ходить по ресторанам, какие там вкусные блюда и как мне все понравится. А Феликс молча ставит передо мной тарелку с гречкой. Обычная, Дим, каша, я ее не сильно люблю, но ем, когда голодный. Феликсу от меня секс в последнюю очередь нужен, а я тебе нужен только, чтобы трахать. Я вздрагиваю на месте, словно меня окатили ушатом кипятка. «Ох*енное заявление!» Я вскакиваю с места и снова начинаю кричать. — Нет, N, ты не прав! Обычно прав! Но вот сейчас ты совсем не прав. Мне очень нравится с тобой трахаться, и целоваться, и просто спать в обнимку. Но нужен ты мне не только для этого. Я, может, любить тебя хочу и буду. N очень спокойно реагирует на данное заявление, будто зная, что так будет. Предугадал каждое мое слово. — Ага, давай мне снова в любви признайся, а потом скажи, что не было такого. Ты не мог такого сказать, это было состоянием аффекта. — Нет, N, что мне сделать? Я докажу обратное. Не в смысле, что трахать не нравится, а в том смысле, что не только трахать. В общем, думаю, ты понял о чем я. Чего ты хочешь? — А ты, Дим? — меня уже нервно подергивает от его постоянного отзеркаливания. — Хочу доказать тебе, что я тоже умею чувствовать и не только секс мне от тебя нужен. N и этому абсолютно не удивляется. — Вот и докажи, я же не запрещаю. У тебя два дня еще в запасе. Заставь меня поверить тебе. — Как, N? — у меня ощущение, что он и дальнейшее развитие знает, а я вот не знаю. — Придумай сам! Сотвори чудо! Включи воображение! Выйди из зоны комфорта! Прояви смекалку, как говорили в СССР. «Ты, б**ть, издеваешься сейчас надо мной?» — N, из нас двоих, это ты — волшебник. Я не умею чудеса творить. С редкими мотоциклами, крышами и грибалками. Но я могу подарить тебе что-то желанное и нужное. Как телескоп. Что хочешь? N встает, берет меня за руки, усаживает на стул и обнимает сзади, целует в затылок. — Димуль, мне не нужны твои подарки. Я абсолютный нематериалист. Непрактичный я, Дим. Ты мне даже «Ламборджини» можешь подарить. Я тихо ох*ею и не буду знать, что с ней делать. Можешь подарить дирижабль, это вызовет невероятный восторг, но куда я его дену? Да и летать я адски боюсь. Придумай сам, дорогой. Что-то почти нематериальное, но от души. И только твоя фантазия, а не выполнение моей просьбы. Больше дирижабля я бы оценил твое признание о нас папе, но очень за тебя переживаю, поэтому эту мысль тоже не думай. Нах*й такой риск! Ты мне живой нужен, — снова крепко обнимает, целует в шею. У меня отсутствуют идеи, слишком большая усталость. Хочется заняться сексом и лечь спать. — N, дорогой, у меня был сложный и очень долгий день! Давай или ты мне сейчас подсказываешь, или вернемся к этому разговору утром. Марго заедет в четыре. Мальчик напряженно думает. — Если я попрошу о чем-то, ты это, возможно, сделаешь. Даже против своей воли. Это не чудо, это уступка, подхалимаж, прогиб, подачка, одолжение, подарок с барского плеча. Это всё, что угодно, но не чудо! Вроде того порыва, когда ты хотел отдаться мне за пятнадцать минут до отправления поезда. А потом даже не вспомнил, условия были слишком комфортными. Можно было больше не уступать. — Ты так хочешь меня трахнуть? Это психологическое насилие в совокупности с сексуальными домогательствами только, чтобы меня в**бать? N, пожалуйста, скажи, что ты не настолько примитивен. «Весь этот перфоманс только из-за моей жопы? Он серьезно? И кому из нас нужен секс?» — Хочу! Но мне очень важно, чтобы ты сам захотел, а не позволил мне. Это не считается чудом. Этот вариант тоже можешь временно отбросить. В моей идеальной извращенной фантазии ты не только абсолютно трезвый, — с начала нашего разговора я уже открыл бутылку вина, которая к данному моменту опустела на треть, — но и громко умоляешь тебя трахнуть. Вот так, Дим! Нужно что-то другое. Просто удиви меня, приятно. Докажи, что тебе нужен именно я или прими версию, что тебе только нравится меня трахать. Кстати, про еще одно твое заблуждение. Я не фанатею от пассивной роли. Чтоб понятнее было, я лучше отсосу тебе десять раз, чем один отдамся. А вообще, вдруг тебе интересно, я предпочитаю жестко и долго драть. Подо мной, Дим, все первые кончают. А тебе, я позволяю себя трахать, тебе это же нравится. И только для этого я тебе нужен. «Сука! Бл**ь! Как он все время это делает? Снова я кругом виноват». Последняя попытка. — А знаешь, N, я не буду больше тебя трахать, пока сам умолять не будешь, - да, его же методами борюсь, — раз тебе это настолько неприятно. Мог бы сразу сказать. Только хочу тебе напомнить, я, вообще, тебя в первый раз к сексу не склонял. Ты меня сам совратил. Спокойной ночи! Утомленный этим никчемным разговором, где шансов на победу у меня все равно нет, я просто ухожу в ванную. А затем наверх. Не сплю, слышу, как N наводит порядок на кухне. Убирает продукты в холодильник, моет посуду. Уходит в ванную. Все же чувствую себя немного мудаком. «Ведь мальчик он хороший! Любимый! Готовит, убирает после… нас. Я, вообще, нифига не делаю. Ну откуда я мог догадаться, что ему трахаться со мной неприятно? Он же всегда согласен, всегда кончает. Что теперь с ним делать? Зачем он так? В любви признаться не дал, а доказывать заставляет. Неадекватный какой-то у меня рыцарь». Лежу, непонятно на что надеясь, с закрытыми глазами. Поднимается. Ложится на спину рядом. «Да, я очень хочу тебя сейчас трахнуть! Очень! Но нужен ты мне не только для этого!» Проходит две минуты. Лежу на боку, не двигаюсь, глаза не открываю. Низкий голос из темноты: — Любимая истеричка, иди ко мне, я знаю, что ты не спишь, — тянет к себе. Открываю глаза. Кладу голову ему на грудь. — N, зачем? Ты еще мне комплекс подарил, что я в постели ни о чем, и все обычно притворялись, чтобы меня, впечатлительного, не расстраивать. — Чушь! Я же не говорю, что ты плохой акт. Ты охренительно трахаешься. Это я очень х*евый и неблагодарный пассив. Я же тебе рассказывал уже про гештальт. — И что мы делать будем? — тянусь к его лицу, опираясь на предплечья. — Целоваться и дружить! — отвечает N, целуя меня в щеку. «Сука ты, рыцарь!» Решаю проверить теорию мамы. Кладу голову обратно. Он гладит меня по волосам. — N, тебе сказки в детстве читали про рыцарей и принцесс? — Мама обычные читала про колобков и курочек Ряб, а эти я позже читал... уже сам, — печально отвечает N, — а что? «Совершенно не собирался таким невинным вопросом напоминать ему о смерти родителей». — Прости. А кем ты хотел стать из сказки? — Сюжет напомнишь? Их же много. — Да? — удивляюсь. — Я только одну знаю. Принцесса, дочь короля, заточена в башне. Ее охраняет огнедышащий дракон. Король издает указ: рыцарю, который победит дракона и спасет принцессу, в награду отдадут полцарства и ее в жены. Сотни смельчаков отзываются, но только одному удается убить дракона. Рыцарь-победитель становится мужем принцессы и наследником короны. Вот кем бы ты хотел быть? N фыркает. — Дим, это же очевидно, — улыбается он. — Рыцарем? — без тени сомнения спрашиваю я, подняв голову. — Дур-р-рак ты, Карельский! — рычит на меня блондин. — А кем? — вот теперь мне стало очень интересно. — Давай рассуждать логически. Я даже курить захотел. Так вот, может, в то время спасение принцессы — было единственным способом выбиться в люди, но раз я — самый лучший рыцарь, я что-то из себя да представляю. На кой мне брак по расчету и незнакомая девушка в качестве жены? Вдруг она старая или страшная или, что совсем прискорбно, редкостная дура. Вот зачем мне такая? А жениться придется. Анализируя предыдущий плачевный опыт девяноста девяти моих собратьев, я бы вообще не вписался в данную авантюру. Не настолько я жадный до власти и богатства человек. Рассуждение N мне понравилось. — Так не честно, надо выбрать роль. — А я выбрал, просто объяснил тебе, почему мне амплуа рыцаря неинтересно. Теперь угадаешь? — Королем? — Старым мудаком, у которого сперли дочь? А он еще из этого перфоманс сделал. Ты за кого меня принимаешь? — А кем тогда? Тоже принцессой? — Почему тоже? — странно смотрит на меня N, приподняв бровь. — Не хочу я носить длинное платье и в башне сидеть, клаустрофобия у меня. Драконом, Ди! Быть драконом за*бись! Летаешь себе, сжигаешь всех неугодных к х*ям. Дышать огнем — вообще наикрутейшество! — с настоящим азартом поясняет N. — Ты же летать боишься, — только успеваю заметить я. — Да пох*р! Когда у тебя есть крылья, огненное дыхание, и ты огромный хвостатый мужик в чешуе, вообще, ничего не страшно. И поверь мне, Ди, ни один алчный хлюпик в доспехах из консервных банок не отнял бы у меня мою прелесть. Ведь других действующих лиц нет, значит, дракон сам и причастен к похищению принцессы. А раз он ее еще не сожрал, следовательно, интерес не как к пище, а как к женщине. Любит ее дракон, Дим. Никому я не позволил бы отнять мою любовь, всех посягнувших сжег бы нахер. N смотрит мне в глаза с такой любовью. Версия сказки с N-драконом мне нравится гораздо больше, чем с N-рыцарем. Вот теперь мне очень импонирует роль принцессы. Я улыбаюсь и снова счастлив.