Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

— Вставай, принцесса Ди, завтрак готов. Солнце уже высоко. Первый раз вижу солнце в Питере. Посмотри же на меня скорее. — N выспался. Бодр и свеж. А я чувствую себя отвратительно. — Пожалуйста, N, стань немного тише. Который час? — открываю один глаз. — Без пятнадцати час. Димуль, скажи, как я выгляжу, и можно ли так идти в оперу? А я тебе кофе сварю и завтрак принесу. Хочешь? — Как час? А поезд? — вскакиваю я в постели. N выглядит шикарно. Волосы уложены гелем. Белая рубашка в тонкую полоску, кашемировый серый жилет и светлые серые джинсы. — Ну какой поезд? На земле мы. Ди, аларм, аларм, возвращаемся в реальность, — он щелкает перед моим носом пальцами, уверенный, что мне что-то приснилось. Похоже на сон. Все во сне. И билеты, и Париж, и разговор с Феликсом. „Черт! Послезавтра уже. Уедет. Если в январе я еще держался, то в этот раз совсем без вариантов. Как мне это пережить?“ Спускаюсь на кухню. Сажусь на барный стул, обхватываю голову руками. N готовит кофе. Обнимает меня сзади, целует в макушку. — Димуля, мы не столько вчера выпили, чтобы у тебя голова болела, что-то случилось? — Нет… N, нельзя в джинсах. У тебя классических брюк с собой нет? — Увы, душа моя, собираясь к тебе, не планировал походы по театрам, — ставит передо мной кофе и запеканку. — И что делать? Я же согласился уже. „Мне бы твои проблемы!“ — Сейчас пойдем, купим. Магазин рядом, — отвечаю я тарелке с запеканкой. — Опять это расточительство. Может, из твоего что-нибудь подберем? Если не возражаешь. Боюсь прикоснуться, боюсь поцеловать, боюсь потерять остатки разума. Не разговариваем. После завтрака запускаю N в гардеробную осмотреться. Все-таки квартира у меня двухкомнатная, но гардеробную шестиметровую комнату, я воспринимаю исключительно как… шкаф. Пользуясь отвлечением внимания N, возвращаюсь на кухню и в ящике стола нахожу вскрытый конверт. „Надеюсь, он его не видел. И да, лучше бы это мне приснилось. Невозможно спокойно жить с этим. Я имел возможность продлить пребывание моего мальчика рядом еще на семь дней, но не смог“. Паршиво. Стараюсь не показывать состояния. Пусть лучше думает, что мне брюк жалко или кофе невкусный. После примерки четвертой пары брюк, выясняется, что миссия была провальной изначально. Я на два размера больше N, и по одежде это очень заметно. — Дим, может, не видно будет под жилеткой? — грустит перед большим зеркалом блондин в моих подвернутых брюках. — Видно! План Бэ, с которого стоило начать. N, собирайся, в магазин идем. Прогулявшись пятнадцать минут по неожиданно солнечному Питеру, мы подошли к магазину мужской одежды. Я постоянный клиент. Года три сюда хожу, раз в два месяца точно. Тот уровень салона, когда тебя встречают с улыбкой, называют по имени отчеству и в базе данных имеют твои параметры от последней примерки. Узкий коридор. Пропускаю N вперед. Он в любимых потертых джинсах и зимних кроссовках. Дубленка, вполне приличная, но явно не „того“ уровня. Испуг пополам с брезгливостью в глазах встречающей барышни, лицо чуть перекошено. Да, в этом месте встречают исключительно „по одежке“. Появляюсь следом. Гримасу „боли“ сменяет лучезарная белозубая улыбка. — Здравствуйте, Димитрий Алексеевич! Рады Вас видеть. У нас свежая коллекция весенних сорочек, — елейный голосок. „Каждый раз одно и то же! Просил же неоднократно называть меня просто по имени, сегодня так и быть, прощаю“. — Приветствую, Оксана, мне бы… мальчика одеть, вот этого, — кладу руки на плечи N. — Костюм, сорочка, ремень, обувь. Полчаса на все. Оксана теряется секунд на пятнадцать, переводя взгляд с меня на блондина и обратно. — Хорошо… а Вам? — та же угождающая улыбка. — Кофе, с тростниковым сахаром и сливки. "Мальчика" забирают. Мне предлагают сесть в кресло возле низкого столика с журналами. Вид на примерочные. На подносе приносят фарфоровую чашку кофе, коричневый сахар и сливочник. Сцена очень напоминает фильм „Красотка“. Магазин исключительно мужской. «Раз есть столик и кресла, значит, не все приходят в одиночку. С женами? Возможно. С друзьями, братьями, коллегами? Почему бы и нет. Хоть всей семьей. А я вот мальчика привел. Может, брат или друг. Или… ой, да насрать. Конечно, эта сучка сразу оценила неожиданное сочетание бриллиантовых сережек N с раздолбанными кроссовками. Он еще сейчас до футболки разденется, и бледнеющие засосы на шее моего, визуально несовершеннолетнего, спутника помогут собрать картинку полностью. Вообще, пох*й! Жалобу, может, написать? „Уважаемый управляющий магазина, Ваш сотрудник Оксана смотрела на моего молодого любовника, как на проститутку. Прошу принять меры и уволить негодницу, ибо, как постоянный клиент вижу в подобных действиях крайнюю некомпетентность ваших сотрудников. Кстати, он совершеннолетний, ему двадцать“. Замечаю, что абсолютно все работники женского пола. С одной я даже встречался неделю, но до постели не дошло. Симпатичная, приезжая, неглупая. Позже оказалось, что она счастливо живет уже год с временно безработным гражданским мужем в его квартире на Грибоедова, а я могу помочь „вытащить ее из этого болота“. Подружка проболталась. Помню эту плохую актерскую игру: „Нет, Дима, мне не нужны твои деньги, только ты сам. Я сама зарабатываю на жизнь. Не могу от него уйти, но очень хочу. К тебе“. Вот такая бывает „любовь до гроба“ на шестой день знакомства. Даже без секса. "Не встретить бы ее сегодня. А хотя… не важно! Какая мне теперь разница“. Пью кофе. Телефон звонит. Определился домашний номер N. — Димка, здорово! Как сам? — убедительно радуется Крашеный. — Здоровей видали у коня педали. Тебе чего? Занят я. Говорить неудобно. Стараюсь отвечать тихо, клиентов в магазине мало. Работницы кругом порхают. Некоторые парня моего трогают, когда пиджаки подают. Хочется подойти и по рукам ударить. — Почему неудобно? Вроде ж не сосешь. N где? — В магазине мы. Одежду выбираем. В оперу собираемся с мамой. Крашеный подвисает. — Твоей маме он так нравится? — огорчается Фел. — Да, сказала, скоро сыном называть будет. — Дим, ты говорил, что знаешь про нас и… кухню. Снова напоминание этого ужаса. — Феликс, связь плохая. Давай, пока, — хочу повесить трубку. — Архитектор, в Париж хочешь? Я давлюсь кофе. — Да… очень хочу. — Тогда слушай. Так поделиться охота, а даже брату не могу рассказать. Не поймет. Не оценит. Ты вот оценишь. Что рассказал-то? Можешь тезисно набросать, раз подслушивать могут. — Пачка чая, табурет, подоконник. — Детали? — какая-то слишком деловая хватка у этого парня. — Обойдусь! — Отлично. Садись поудобнее, если стоишь, времени много не займу. — Сижу. — Полез, значит, я за чаем и чувствую любимые руки на своей заднице. Обнимают меня, разворачивают. И взгляд его незабываемый. Желающий. Вожделеющий меня. С такой любовью смотрел. Снял, обнял, целовать начал, страстно так. Дорвался любимый до родного тела… Четыре месяца без меня, понять можно. Отключаюсь. Слушать невозможно. Образы перед глазами замелькали. Снова телефон. — Дим, возможно, паспорт уже едет в Питер. Дослушай до конца и узнаешь, так ли это. Обматерил бы этого поганца, да в приличном месте нахожусь. Выходит N в бордовом костюме. Слишком взросло и мрачно. Мотаю головой. Следующий вариант. Феликсу почти не верю, но слушаю дальше. — Так вот, целует меня любимый. Губы кусает, попку мнет, я помню, как ему нравится, — Крашеный шепчет с придыханием, как работница конторы „секс по телефону“, возможно, даже онанирует. Не удивлюсь. Стараюсь не слушать, но важную информацию уловить, если будет. По сторонам смотрю. Рядом за широким столом невысокая брюнетка упаковывает покупки клиентов, заклеивает коробки, канцелярским ножом обрезает скотч. — На руках отнес меня на подоконник, развернул, заставил руками облокотиться и начал попку разрабатывать, — душу телефон, как маленькую кусающую меня тварь, хочу бросить на пол и раздавить подошвой ботинка. Выдыхаю, Фел продолжает: — Масло оливковое под руку попалось, приятно так. Пальчиками в меня вошел. Недолго растягивал, я для любимого всегда же готов. Дима, ты слушаешь? — Ага, ведро со свистом влетает, я понял… — Дима, — грозно шипит Принцесса, — я сейчас трубку положу, и ты не узнаешь, в каком вагоне к тебе паспорт N едет… и едет ли. Готов слушать дальше? — Угу, давай… — Извинись. Ты мне нагрубил. Я обидеться могу, — такой весь манерный. Жуть. — Прости, принцесса, продолжай, — со всем внутренним ядом выдаю я ему в ответ. Выходит N: костюм-тройка цвета мокрого асфальта, светло-голубая сорочка и васильковая бабочка, придающая его глазам дополнительную синеву. На ногах черные лакированные туфли. Бесподобно. Улыбаюсь, поднимаю вверх большой палец, но… продолжаю слушать маленького извращенца в трубке. — Вошел в меня, начал нежно, потом сильнее, глубже, — Феликс уже восторгом захлебывается, будто его в этот момент тоже трахают или он сам… себя. Вибратор-то есть. Мне слушать это отвратительно и… больно. Снова боюсь сорваться на любимого. Не знаю, что сейчас для меня вероятнее: задушить Феликса, устроить скандал N посереди магазина на глазах у изумленных женщин или полоснуть себе по вене тем самым симпатичным, зеленым канцелярским ножом. Всё одинаково заманчиво. Зажмуриваюсь. Слушаю. — Загоняет в меня по самые яйца, а сам мой член дрочит, чувствую, совсем немного осталось, последний рывок. Тут сперма моя по его пальцам потекла. А любимый… во мне кончил, — выдыхает на последних словах Фел. — Стоп! Без презерватива трахались? — спрашиваю я неожиданно громко и вскакиваю с места. Замечаю две пары внимательных женских глаз и негодующий взгляд N. Троица в паре метров от меня. Нервно сглатываю. Безумно стыдно. Особенно перед N. И не объяснишь же так сразу. Дамы деликатно удалились. Трубка отвечает: — В этот раз с резинкой. А, вообще, какая разница, любимый же, свой, — N мимо меня проходит к кассе, я протягиваю ему кредитку. — Дим, ты в детстве в наперстки играл? — неожиданно спрашивает Крашеный. — Нет, я из приличной семьи… — резко отвечаю Фелу. „Не только психо-насилию меня подверг, так еще опозорил и перед N подставил. Сука!“ — Жаль, поиграть хотел. Расширенная версия. В первом вагоне проводница Карина Степанова, в седьмом Аня Чернова, а в девятнадцатом Елена Трубцова. Вопрос. У какой из них паспорт N? Вариант, что он в неназванном вагоне или дома остался, тоже вероятен. Вот теперь, пожалуй, всё. — Подожди, фамилии повтори, — включаюсь я. — Неа! Это уже подсказка будет, пока, Дима. Приятной недели в Париже не желаю. — Фел… Это очень жестоко было, — признаю я. — Ну что ты! Жестоко - это когда незнакомый мужик притворяется натуралом и уводит у тебя любовь всей жизни, чтобы просто трахать. Даже не любить. А я не жестокий. Так… играю с тобой, чтобы ты не скучал. „Алина, Марина, первый, седьмой, девятый или семнадцатый?“ Такая каша в голове. — Феликс, прости, я не знал, что так получится. Что ты от меня хочешь? Я же ничего не запомнил, повтори, пожалуйста, — поднимаюсь, иду к кассе пин-код ввести. — Дим, дай N на минутку. Хочется услышать любимый голос. Я ему не скажу про Париж. Машинально передаю трубку N, забираю пакет с костюмом, выхожу из магазина на шумную улицу. Все в полной прострации, чуть не забываю на кассе кредитку с лимитом равноценным стоимости моей машины. N слушает трубку, что-то отвечает и улыбается. Снова это желание сдохнуть прямо сейчас — Хорошо... пока... передам, — выключает телефон. — Что этот выродок сказал? — я все еще очень зол. — Новости домашние рассказал, в универе меня спрашивали, а тебе посоветовал какую-то Анну Чернову искать. Дим, почему Феликс позвонил тебе? Это ты с ним гандоны обсуждал? Что у вас за дела? А? — столько недоверия. Как будто это я принцессу трахал. — Слишком много вопросов! — устало отвечаю я, снова заболела голова. — Он сам тебе всё расскажет, как увидитесь. Представь, что мы снова играем, только теперь не в города, а в „наперстки“. Прошу тебя, забей. И верь мне. Ничего важного. Ничего. „Чернова. Чернова была посередине. Не в первом точно. Минимум в пятом. С пятого проверю все вагоны. Не забыть бы фамилию“. Доходим до перекрестка, N немного дуется, я задаю самый актуальный вопрос. — Блондин, где моя машина? Он смотрит на меня настороженно. — Дима, мы пешком пришли. С тобой всё в порядке? — Ну да, я же каждый день за рулем, просто привычка. Когда-нибудь ты поймешь. «Нет! Них*я не в порядке. У меня перед глазами порно-фильм о том, как моя первая, и пока единственная любовь, жестко дерет бывшего. Обычное дело. Я „увидел“ это, а N теперь еще и обижается. Я не смогу ему ничего сказать, пока не буду держать загранник в руках. Феликс не дурак, он и подстроить все может. С места не двигался. Все придумал. Чтобы я не просто обломался, а круто обломался на вокзале в семь утра. А N, ожидающий рейс в Париж, снова убедился бы в том, что я только п*здеть способен. Фелу помогать мне никакого резона нет. Вот поиздеваться, это да, это он может. Это от души». Приходим домой. Всё еще беспокойный взгляд N. Я нервный и злой. На Фела и на себя. А прилететь может блондину, почти невиновному. — Дим, костюм дорогой, да? — Какая нах*й разница?! Купили уже, — резко отвечаю я. – N, я не привык думать, дорогая вещь или нет, если мне нравится, я покупаю. Не задавай мне больше таких вопросов. Окей? Блондин молча уходит на кухню, оставляя меня сидящим на диване. „Дима, спокойствие, только спокойствие. Поссорить нас с N — тоже часть плана Крашеного. Будь мужиком, не ведись на эти дешевые провокации!“ Курит, смотрит на меня через дым над барной стойкой. — Дим, если ты хочешь мне что-то сказать или о чем-то спросить, не стесняйся. Мне от тебя скрывать нечего. На все вопросы отвечу. Только сначала реши, нужны ли тебе ответы. Марго уже через час приедет, мне как-то боязно оставлять тебя в подобном состоянии. — N, ты меня, правда, любишь? — Да, — отвечает, кивает и улыбается. Тройное „да“. Верю. — А Феликса? — Нет, Фела не люблю, но ценю, как друга. — Зачем тогда ты его трахнул снова? — сейчас очень спокойно задаю этот вопрос. N приходит ко мне, садится рядом на диван, гладит по бедру. — Димуль, мы все совершаем ошибки. Это тоже было неправильно. Случайность. Причинившая боль сразу троим людям. Я этим не горжусь, но это уже произошло. Какой смысл опять об этом говорить? Но ты спросил, и я ответил. Ты хотел знать ответ и получил его. Дим, не нужно задавать вопросы, ответы на которые тебе могут навредить. — Опять я виноват? — уточняю я. — Нет, только я. И, знаешь, я же верю в отработку кармы. Когда я сильно заболел, осознавал, что это именно за тот случай. — Ты когда-нибудь говорил Фелу, что любишь его? — Гнусная намеренная ложь. Такими словами, вообще-то, не бросаются. — То есть, он придумал, что вы встречаетесь? — Дим, мы жили и живем вместе. Раньше я его трахал, это вся информация с моей стороны. Как это видит Фел, его личное дело. — N, ты всегда трахаешься с презервативом? Замечаю некоторую неуверенность. — Да… — Но? — продолжаю я. — Раньше стеснялся их покупать. Вот такой идиот, представляешь? Трахаться не стеснялся, а купить не мог. Сейчас только с резинкой. С Мистером Ти было много споров на этот счет. — Скучаешь по нему? — По Тимохе? Упаси Вселенная! Буду только рад, никогда больше его не увидеть. Просто тогда это было первое, большое и светлое чувство. Я отвлекался на него от всего жизненного п*здеца. Знаешь, когда в голове любовный вакуум это удобно, не задаешься вопросами из ряда: „Кто меня сегодня отп*здит? За что? И где?“. Я благодарен ему за этот вакуум. Пусть у него все будет хорошо. Я долго злился. Наверное, пока тебя не встретил. Теперь всем только добра желаю. — Снова вакуум? — Ага, — улыбается, — офигенное чувство, тебя уносит, как с травы, но отходняка нет совсем, тебя просто постоянно уносит. Но сейчас я поумнел что ли, не отдаюсь чувствам до конца. Сохраняются остатки разума. Иммунитет. — Пример из кулинарной философии приведешь? — N меня уже обнимает и гладит по волосам. — Легко! Вот представь, тебе принесли блюдо, которое ты никогда раньше не видел. Съесть нужно обязательно. Оно красиво выглядит, но ты понятия не имеешь, что там, и как отреагирует твой организм. В нем может оказаться что угодно. Виноград, сало, киви, морковка, мороженое, колбаса, черная смородина или селедка, — на последнем слове меня перекашивает, ненавижу селедку. — У тебя может начаться диарея, аллергия, рвота или все сразу. А ты ешь и не знаешь. Во второй раз ты уже готов. Съесть опять нужно всё, но последствия ты уже представляешь. — А если не есть второе? — Остаться с разбитым сердцем и никогда не влюбляться? — Ну почему? Можно же быть счастливым и с первой любовью. До конца. Скажи, что можно, N. — Взаимная любовь на всю жизнь? Слишком идеально. У меня не получилось. Но тебе этого я желаю. Хоть кто-то должен быть счастлив, — я обнял его еще крепче. N посмотрел на меня и очень покровительственно улыбнулся. — Димуль, ты у меня такой мальчик невинный. Взгляд непорочный, реснички эти пушистые. С ума меня сводишь. Скажи, ты хоть в этом тысячелетии мне отдашься? — А это обязательно? — уточняю я. — Да! Я просто ох*ею, если тебя кто-то трахнет раньше меня, и убью вас обоих. Несправедливо же. — N, кто? Как ты себе это представляешь? Что бы я с каким-то левым мужиком? Фу! — Например. Я уеду. Ты начнешь скучать, жалеть, что не решился со мной. С горя пойдешь в гей-клуб, там тебе встретится какой-нибудь смуглый брутал. Сорокалетний двухметровый качок, весом килограмм под двести. Костюм для садо-мазо и кожаная фуражка в комплекте. Поведет тебя в туалет и… трахнет. Просто, без вопросов, даже пикнуть не успеешь. Тебе понравится, ты влюбишься в него с первого… раза. Будете счастливо жить в собственном загородном доме. А меня, возможно, будешь изредка вспоминать, как молоденького светленького пассивчика. Из прошлого. Я в тихом ужасе. „Как у него получается так углубляться в образы?“ — N, ну что ты несешь! Какие качки в фуражках? Да никого я не хочу. Ты будто помешался на моей жопе. Я даже боюсь тебя разочаровать в будущем. — Дима, ты можешь мне сейчас честно ответить, мы равны? Или ты себя считаешь в чем-то лучше меня? Любой ответ дай, но правдивый, ты меня этим не обидишь. — Нет, не равны, — честно отвечаю я. — Я считаю, что ты лучше меня во многом. — А почему я жду? У меня ощущение, что ты не видишь во мне мужчину. „Снова этот драконий прессинг! Что ж мы в последнее время постоянно ругаемся?“ — А кого, бл**ь? Девушку? — Возможно, девушку. Ты неоднократно говорил, что я как девочка выгляжу и целуюсь. Глазки, губки, ушки, реснички. Х*й знает! Не помню всего. Кожа типа нежная. Сам маленький, худенький. Короче, не мужик. Дим, будто я виноват, что у меня внешность такая? — искренне сожалеет блондин. Ни тени кокетства. Я ошарашен. — У тебя ох*енная внешность. На тебя телки и парни пачками вешаются. Чем ты недоволен? N фыркает. — Во-первых, когда постоянно кто-то вешается, это неудобно; во-вторых, надеюсь, со временем визуально что-то изменится. У меня кончаются слова. Вскакиваю и хватаю его за плечи. — Никки!!! Ты очень красивый мальчик. Да к тому же умный. Это у тебя какие-то подростковые загоны и комплексы остались, — вспоминаю, как лет семь назад был весьма недоволен формой своего обычного носа. — Ничего в себе не надо менять. Оставайся таким, какой ты есть. N отстраняется и идет в ванную. — Дим, я всё понял. Ты подтвердил все мои подозрения в одном предложении. Мальчик, подросток и это бл*дское имя Никки, как у шлюхи. В твоем воображении я только снизу. Больше не возвращаемся к этому вопросу. Забудь! „Нет, дорогой, у тебя не сложный характер, ты, бл**ь, невыносим. Диагноз — хронический невыносим. Но я без тебя уже не смогу. Решили меня сегодня на пару с Крашеным замучить? Голубой заговор“.