Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

      «Мне же только два человека звонят на домашний: N и мама. Марго обычно говорит: „Дима, ты дома? Я скоро заеду, никуда не уходи“. Сейчас совсем некстати, но если не ответить, точно прилетит! Сам дурак, мог бы не нагнетать, а подождать еще немного». — N, это, наверное, мама. Она волнуется за тебя. Надо ответить, я не поменяю решения. Обещаю! — Иди. Мама — это святое, — показывает жестом в сторону телефона. Спускаюсь на кухню, пытаюсь взять трубку связанными руками. Не получается. N подходит сзади, левой рукой хватает мою задницу, правой берет трубку. — Не вздумай на меня жаловаться, накажу, — немного смягчился, даже, как будто улыбается. Нажимает „ответить“, подносит к моему уху. „Это ролевые игры такие, да? Веселые старты? Почему мне них*я не смешно? А дракончик-то совсем спятил!“ — Алло… да, мамуль, пришел… гулял… у нас всё в порядке, — произносит человек со связанными руками, — передаю, — отстраняюсь от телефона. N подносит трубку уже к своему уху. — Здравствуйте, Марго! Да, вышел с Питером попрощаться, телефон забыл. Он уже Вам позвонил? — закатывает глаза в мою сторону, вздыхает, держит меня за шею. — Ложная тревога… Спасибо и Вам! Целую! — вешает трубку. Прижимает мою голову к своей. — Карельский, отставил рефлексию и быстро ответил, что за выражение „желаю вам приятных французских каникул“? Тоже местный фольклор или я чего-то не знаю? — Я пытался тебе сказать… мы завтра в Париж летим… вместе… N зажмуривается, потом начинает быстро моргать. — Дима, ты что-то путаешь, я завтра еду домой. Это достоверная информация. — Нет, я билет твой поменял, на 28-е. — Да ты охренел совсем! Серьезно? У меня же учеба, дети, парни задачки по сопромату ждут. С такими пропусками меня к сессии не допустят. Я никак остаться не могу. Да и нечего мне тут делать, всё уже прояснили. Нет сил его в чем-то убеждать и уговаривать. — Конверт в ящике на кухне, документы в черной папке. Посмотри сам, а я пошел. Руки развяжешь? Я же никуда не денусь. N что-то обдумывает и машинально освобождает меня от кожаных оков. Рассматриваю бордовые „браслеты“ на запястьях. Иду в спальню. Падаю лицом в застеленную постель. „Всё не так, всё неправильно. Он меня, конечно, трахнет. Но что-то мне подсказывает, ничего это не изменит. Уедет и бросит“. N поднимается через несколько минут с черным ведерком малинового мороженого и открыткой. Залезает на кровать, садится по-турецки и начинает демонстративно ковырять ложечкой розоватый снег. — Проголодался я. Мороженку хочешь? — Нет… — Документы посмотрел. Ди, я отказываюсь принимать участие в этой афере, — машет открыткой из конверта. — А что там? — открытку я так и не прочел. Облизывает ложку. Декламирующая поза. Громкий голос. Читает. — „Дорогой Димитрий! Поздравляем тебя с 25-летием! Желаем здоровья, процветания и взаимной любви с твоей прекрасной невестой. Берегите друг друга! Надеемся, совместное путешествие сблизит вас и подарит массу приятных впечатлений в Париже. С нетерпение ждем вашей свадьбы. Мама и папа“. Вот и вали в Париж с невестой! Я тут причем? — N, ты же знаешь, что никакой невесты нет. Только ты. С начала года ты один и больше никого. — Это обман родителей. — Мама знает и одобряет. — А папа, если узнает, тоже одобрит? — Не узнает… — Они на свадьбу настроились, а ты отца с суженой еще не познакомил. Что ему мешает позвонить в эту контору, откуда путевки, и узнать, с кем в Париж свалил его сыночек? Или ему совсем неинтересно, что за таинственная селянка тянет натруженные лапки к семейному богатству клана Карельских? Вот он удивится, правда, Дим? Вычисляю в уме вероятность подобного. Одна миллионная процента. — Нет, N, он это скорей бы маме поручил. А Марго уж что-нибудь придумает. — Продолжение круговой поруки лжи с привлечением новых персонажей? А обещал завязать… всё как обычно, — разочаровывается возлюбленный. — Да ты отца моего не знаешь, он, если решит с невесткой знакомиться, тут уж извольте предъявить сиюминутно. Слишком сложные схемы не для него. — И кого ты предъявишь? — Пока не спрашивал же. Да ему пофиг, лишь бы это девушка была. Что-нибудь придумаю. — Дим, возьми с собой какую-нибудь телку, мне это не интересно, правда. Нужно прекратить нам эти недоотношения. И чем быстрей, тем лучше. — N, я ж согласен, бери трахай, — демонстративно снимаю и бросаю на лестницу трусы. — Ты не хочешь, снова одолжение, уступка. Не то. — Прости, не умею притворяться, но сопротивляться не буду, зуб даю. Делай со мной, что вздумается. — Дим, мне не исполнительность, а инициативность нужна. Секс ничего не решит. Ответь, почему ты меня не хочешь? — смотрит на мой „отдыхающий“ член. — Что со мной не так? Не доверяешь? Я тебя сильно напугал, да? — Нет, ты тут не при чем. У меня что-то вроде фобии, начитался разной хрени в интернете. Понимаю, что в жизни все иначе, но блокируется сознанием. Не могу. Еще время нужно. — Я бываю терпеливым, но сейчас, я не только устал, я задолбался напрочь. Тут не во времени дело, ты будешь тянуть до бесконечности. Да еще и жалеть… иногда. — А тебе сколько времени потребовалось в первый раз? N что-то напряженно вспоминает. — Три дня! Устал с непривычки и сам предложил поменяться. — Сразу понравилось? — Ну так… не особо. Дурной был, нифига не знал. Позже интереснее стало, когда крем от морщин, сп*зженный у мегеры, использовать начал. Дорогущий, импортный. Такая приятная месть, — мечтательно улыбается. - Дим, но я тебя все ж трахну, я заслужил. Не охота остаток жизни с этим чувством незавершенности провести. И уеду завтра. — Почему, N? Чуда не сотворил? Не доказал? Не инициативный? Билеты твои поменял, паспорт получил, визу оформил. Это не считается за проявление инициативы? — Нет, это обычный эгоизм. Почему не сказал? Почему завтра? Почему не в конце марта? Я бы оценил, что ты меня ждать будешь. — Я в марте не могу, у меня учеба, — как бы извиняюсь я. — Ну вот, что и требовалось доказать. У тебя учеба, а что у меня, тебе насрать. Так не делают, Дим, за спиной. Подарил мне новый геморрой, снова билеты придется менять. Спасибо, чё! А ты вали, развлекайся. Не пропадать же подарку! Давай сойдемся на мнении, что я тебе нах*р не нужен. Тебе совсем никто не нужен! Ты сам у себя есть, и тебе этого более чем достаточно. Давай прекратим всё сейчас! Так нам обоим будет лучше… Вздыхая, перекатываюсь со спины на живот. N прикончил мороженое. Он совершенно невозмутим. Уверен в каждом своем слове. Решение принято и обжалованию не подлежит. Очень хочется возразить, но аргументов, действительно, нет. Поэтому просто вербализирую, как чувствую. — N, пусть я эгоист, пусть я еще ничего толкового не сделал для тебя, но ты мне нужен очень, и дело далеко не в сексе. Я помню свою жизнь до тебя, и у меня нет желания вновь к ней возвращаться. Я хочу спать на твоей груди, просыпаясь каждое утро от твоего бархатного голоса. Я хочу целовать тебя в шею, чувствуя твой удивительный запах, хочу делать тебе минет. Да, мне очень это нравится. И тебе тоже, поправь меня прямо сейчас, если я снова заблуждаюсь, — N молчит, не шевелится и слушает мой пассаж очень внимательно. — Я пробовал жить без тебя, но у меня нихрена не получается. Помнишь, ты говорил, что нужно обязательно во что-то верить, тогда это случится. Пять гребаных недель я верил, что ты приедешь. N, если ты меня сейчас этого лишишь, я просто не знаю, как быть дальше. Не во что больше верить! Я пока не придумал, как показать тебе, что ты для меня значишь, но я точно знаю, что мне не нужно остальное. Всё остальное, где тебя не будет. N, ты сейчас врешь мне в глаза, говоря, что нам обоим будет лучше друг без друга. Чушь! Тебе, возможно. Мне без тебя ужасно. Я продержался только на вере. Ожидая тебя у Эрмитажа, я решил, если ты не вернешься, я тоже останусь там. Я бы не поехал домой. Не к чему возвращаться. Мишура, бутафория и фикция. Все нереально! Все не мое, ненужное. Либо с тобой, либо никак. Сегодня я чувствовал то же самое, не зная, где ты. Может, звучит пафосно и глупо, но без тебя я, как будто умираю, особенно когда не уверен, вернешься ли ты. А если еще знать, что никогда не вернешься… — чувствую выступившие слезы и ментальный обруч, больно сдавливающий голову. Снова сложно дышать и не хватает слов. — N, мне не будет лучше. Я не стану удерживать тебя, приму любое твое решение, но, умоляю, согласись на эту неделю. Ты меня называешь своим, и я действительно твой. Весь! Целиком! Я постараюсь, докажу, смогу… только останься. И трахни меня, наконец! Тяжело вздыхает, выглядит слегка ошарашенным. — Завтра ехать нужно? — Вылет в два! Ужас вспыхивает в его глазах, нервно сглатывает. — Вылет — это же на самолете, да? Дим, я не могу на самолете, извини. Я совсем не могу… Почему нельзя на поезде? — Можно… двое суток, пересадка в Москве. Времени нет на поезд. N, дорогой, ты двадцать часов ко мне ехать за*бался. Неужели четыре часа на самолете ты не выдержишь? Ложится рядом, начинает гладить меня по шее и спине. Ловлю себя на мысли, что очень комфортно вот так лежать перед N, в чем мать родила. Сам он в трусах и носках. „Как же я обожаю эти синие глаза! Нахрен секс! Глаза мне твои нужны!“ — Дело же не во времени, мне важно чувствовать сцепление с планетой. Ди, я не сяду в самолет. — N, я тебя понимаю. У тебя фобия летать, у меня аналогичный страх перед сексом… в пассивной позиции. Давай поможем друг другу. Блондин, обескураженный моим последним заявлением, поднимается и, стараясь не раздражаться, объясняет мне как идиоту. — Дима, мои родители погибли из-за неосторожности. Маме было всего двадцать четыре года. Она умерла в момент аварии, а папа в „скорой“, по дороге в больницу. Некого винить в их смерти. Тот бедняга, что ехал им навстречу, чудом выжил, получив множественные переломы и сотрясение мозга. Возможно, потом его тоже не стало. Виноват гололед в ноябре и человеческая неосторожность. Папа еще не успел поменять резину на зимнюю, но куда-то им срочно нужно было поехать. Без меня. Дим, та поездка была настолько незначительной, что я так и не смог узнать, куда они направлялись. В результате, родителей больше нет. Изучив всю абсурдность ситуации, я зарекся не рисковать жизнью понапрасну и дожить хотя бы до двадцати пяти лет без происшествий. Самолеты — отдельная тема. Они, Дима, разбиваются каждый день. Их захватывают террористы, чтобы потом взорвать или разрушить небоскреб с людьми, которые даже не подозревают, что умрут. Они просто пришли на работу. А кто-то остался дома, застрял в пробке, опоздал и… выжил. Я вспоминаю день нашего знакомства и дискуссию на эту тему. „Так вот почему его так зацепила трагедия 11-го сентября“. — Дим, я теперь без тотальной необходимости в самолет не сяду, в небоскреб не полезу. Я против любого экстрима, который несет угрозу жизни. Я без Парижа жил и дальше жить буду. Не хочу я полететь отдыхать и… не долететь. Иногда мне кажется, что я живу назло всем. Что-то я должен сделать и успеть, раз не сидел тогда с родителями в машине, а с няней остался. „Ох уж эти детские психотравмы. Минимум логики, а мнение нужно уважать“. — N, я понял, но… вот я в семнадцать лет в Москву ездил, встречался с друзьями. Возвращался один на вокзал и проходил мимо длинного девятиэтажного дома. Солнечно, лето, хорошо. И знаешь, совершенно неожиданно в паре метров от меня разбился в щепки об асфальт обычный деревянный стул, выброшенный кем-то с верхних этажей этого дома. Я не знаю, кончилось бы все сотрясением или еще хуже, попади стул в меня, но с тех пор я верю в пресловутый „кирпич, летящий на голову посереди леса“. Это я к тому, что можно всю жизнь опасаться, ни летать, ни ездить, ни рисковать, а потом неожиданно… отравиться салатиком или замерзнуть на улице, ожидая автобус. Ведь можно, N? — Да, только опять двойные стандарты. Ты всеми руками за экстрим и безумства, а трахнуть себя не даешь. Фобия, бл**ь. Выход из зоны комфорта, не более. Дим, как вообще можно сравнивать желание выжить и надуманный вред для твоей якобы исключительной жопы? Как бы тебя не вы**али, от одного раза ты не помрешь. — Вот он я, лежу, — приподнимаю корпус, распахивая руки в стороны, — бери меня, дорогой. Ничего не боюсь, на все согласен. Делай, что хочешь, только полетели со мной, я очень тебя прошу. N, ну объективно, если ты сейчас начнешь собирать деньги на полноценную поездку во Францию, пусть на поезде, во всем себе отказывая, когда ты туда попадешь? Лет через пять? А тут все оплачено, виза готова. Давай рассмотрим это как маленькую победу над гомофобией. Я потом обязательно папе об этом расскажу. Через годик. Марго настаивала, чтобы ты отдохнул и развеялся. — Снова какое-то ребячество с риском для жизни. Эпатаж перед отцом. Нах*я? Нет, без меня… — Мне лететь одному? Ты отпускаешь? — Да, Дим, твои родители тебе сделали подарок. Воспользуйся, почему нет? Тут меня внезапно накрыл приступ гениальности, граничащий с безумством. — А если… самолет не долетит? Ты будешь жалеть? Вспоминать обо мне? Теоретически я тоже могу умереть в двадцать пять лет, в этом рейсе. N бледнеет, вид его становится скорбящим. Закрывает лицо руками. Я улыбаюсь, чувствуя, что попал „в яблочко“. — Тебе, бл**ь, весело?! Конечно, я всю жизнь буду винить себя в том, что не уберег моего любимого Ди. — Не обижайся, сейчас ты поймешь к чему я. У нас типа сеанс психотерапии, „помоги ближнему победить всех внутренних демонов“. А теперь представь: известно, что самолет разобьется с вероятностью в 100%. Есть только два варианта: мы летим вместе, или я лечу один. Но я лечу обязательно. Ты что выберешь? — Карельский, ты идиот! Ты знаешь об этом? Тебе Марго не говорила? В рот я е**л такие моделируемые ситуации! — N, милый, ответь, пожалуйста. Это очень важно для меня. — Я полетел бы с тобой, — уверенно отвечает он. Моему ликованию нет предела. — Вот! Ты сел в самолет, зная, что он разобьется наверняка. А наш даже не собирается падать, но ты лететь не хочешь. Где логика? Ну же, детка, соглашайся! Обреченный взгляд N свидетельствует о незамедлительной капитуляции. Тяжело вздыхает. — Во-первых, я тебя ненавижу; во-вторых, мне нужен оберег; в-третьих, я трахну тебя в Париже, даже если ты начнешь активно протестовать. Любой манерный мальчик-гей мечтает распрощаться с анальной девственностью в столице всех влюбленных, не могу я лишить тебя такой мечты. И да, если надумаешь возражать, натуралов-пассивов это тоже касается. Радостно бросаюсь на шею N и крепко обнимаю его. — В-четвертых, ты прямо сейчас мне должен отсосать с максимальной самоотдачей, как будто экзамен по искусству минета сдаешь. — Я готов, я всегда готов. — Грязная бородатая шлюшка! — Твоя личная, а что ты про оберег говорил? — Бутылку ирландского виски перед полетом мне внутриутробно и можете транспортировать мою бездыханную тушку хоть в багажном отделении. — N, я тебя обожаю, ты у меня самый лучший, — совершенно счастливый стаскиваю с него трусы.