Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

      Вопреки ожиданиям, делать практически ничего не пришлось. Он сам поставил меня на четвереньки и драл меня в рот жестко, грубо засаживая головку в горло. Называл своей сучкой и трахал, как в последний раз. Я покорно стоял, пытаясь подавлять рвотные позывы. Надо всего лишь позволить члену давить вверх, а не на корень языка. На пике N развернул меня и кончил на задницу. Мне понравилось? Разумеется, да. «Пожалуй, моему эстонскому дракону свойственны некоторые трудности перевода термина „минет“». После совместного душа N сам оделся, а мне запретил. Собирая вещи, он периодически сдавливал пальцами мой подбородок и прижимался губами к моим. Шлепал по заднице, а мне безумно хотелось целоваться. — N, как долго будет заживать твой язык? — Мастер сказала в среднем — неделю. — Ну ох*еть теперь, это ты мне ни разу не отсосешь? — Ди, мог бы в записке намекнуть, чтобы я не совершал поступков, препятствующих нашему стыкованию в ближайшее время. «П*здец! Трахнуть себя не дает, сосать не может. Целоваться только „губки в губки“. Что с ним делать?» — Снова я крайний? Ладно, в следующий раз напишу „не бей татухи, не прокалывай себе ничего, не употребляй запрещенные препараты, не выходи из дома и, вообще, веди себя прилично. Вернусь — трахну в рот!“, вместо „целую, не скучай“. Сойдет? N спокоен. — Зато конкретно и с понятными намерениями. Без сопливых шаблонов. Если бы я был уверен, что ты хочешь отодрать меня в рот, я бы проколол себе что-нибудь другое. — Соски или… ой, давай впредь вместе планировать совместный досуг? Он позвонил домой и на работу. Всем раздал ценные указания, перебрал свои вещи, консультируясь со мной на предмет, что точно пригодится в Париже. Разобрал холодильник, выявляя продукты не способные дожить до нашего возвращения. Вместе из забракованного сырья мы приготовили ужин. Поели и вышли прогуляться за огненным оберегом ирландского происхождения. Еще приобрели большую бутылку „Pepsi“. Дома выпили почти литр мерзкой газировки, после N заполнил образовавшееся свободное пространство бутылки вискарем. Сосуд с дикой смесью был отправлен в холодильник на ночь. — Извращенец, нельзя так с ценным напитком! — Ага, я тоже „pepsi“ в чистом виде предпочитаю, но что поделать… Димитрий изволит затащить меня в самолет. Ближе к ночи мы проверили комплект вещей: деньги, билеты, документы, сигареты, презервативы, остальное — несущественное. Легли спать в разных кроватях. Я был выдворен на диван, уличенный в излишней сексуальности. — А вдруг я лунатик? А вдруг я тебя во сне трахну? Ты же так и напрашиваешься! — N, а если я тебя во сне трахну? — предложил я встречный вариант. В ответ раздался задорный смех. — Хорошая шутка, спокойной ночи, лапуля! — поцеловал в нос и ушел наверх. Я долго ворочался на жестком диване. Оскорбленный, униженный, но счастливый тем, что любимый остался и согласился на перелет. „Сплю в собственной квартире, почти в коридоре… один. Да уж, вспомним классику. Была у зайки избушка лубяная, а у лисы ледяная. Лисица трахнула зайца и выгнала из дома“. Разбуженный шипением и шкварчанием, я увидел, что N готовит завтрак, а бутылка, ранее с чистым „pepsi“, уже опустела на треть. — Бухаешь спозаранку? Ну-ну, — буркнул я, едва разлепив глаза. — Просыпайся, Белоснежка, завтрак готов! Никогда бы не подумал, что вискарь с колой утром бодрит лучше, чем кофе. Век живи — век экспериментируй, а то девственником помрешь, — N выглядел выспавшимся, румяным и счастливым. Гораздо свежее меня. Он залез на мое одеяло с тарелкой омлета. — Покормить тебя, сокровище моё? — Почему Белоснежка? — с остальным я предпочел разобраться позже. — Я так вижу… Темыч тоже полгода спрашивал „почему Бусинка?“, потом привык. — Не хочу быть Белоснежкой… — Да уж, на „мою сучку“ ты отзываешься охотнее, хотелось термин поблагозвучней подобрать, думал, так лучше, — картинно загрустил он. — N, я тебя по имени называю и не парюсь. Почему бы не последовать моему примеру? — Тут нечем гордиться! Это у тебя затруднения с фантазией, а я их не испытываю, могу называть тебя как угодно, воображение неиссякаемо. Кушай, давай, выезжать через два часа. — Я тоже придумаю, как тебя звать, — чуть обиженно отвечаю ему, чуть не подавившись куском колбасы из омлета. N слез с меня и вернулся к бутылке. — Угостишься? — протянул мне полуогненную жидкость. — Не имею привычки пить по утрам. Редкостная дрянь, да? — А вот и нет! Приемлемо, чистый вискарь я бы не осилил. А тут и удовольствие растягиваешь и пузырьками в нос получаешь. Идеально! Доедай, вставай, собирайся! Хватит болтать, а то я тебя трахну на этом диване, он почему-то так и будоражит мое сознание. — Вкусно! Только рану в языке безбожно щиплет! — продолжил N голосом Джигурды, от чего я заржал и окончательно проснулся. По дороге в аэропорт возлюбленный „уговорил“ бутылочку в одно лицо. Вызвав мое восхищение пополам с беспокойством. Вел себя почти прилично, чуть заторможено, лишь взгляд имел невменяемый. Иногда терял равновесие, я разрывался между приоритетами: хватать его одного или тащить оба чемодана. В самолет мы попали беспрепятственно. N ненадолго застыл в проходе, мешая пассажирам проникать в салон. Вскинул на меня синие очи и неожиданно крайне печальным голосом спросил: — Ди, ты меня любишь? Пока я ошеломленный подбирал достойный ответ, остальные пассажиры вынудили нас занять законные места. Забыв вопрос, блондин обрадовался и объявил, что желает „сидеть у окошка, любуясь облачками“. Я пропустил его к иллюминатору, и едва самолет взлетел, N сладко уснул на моем плече, держа за левую руку. Раздосадованный ситуацией, я не знал чем заняться. Наивно предполагая, что мы в полете будем много болтать, обсуждая красоты Франции, я не позаботился взять книгу или плеер. Погрузился в размышления… „Почему мне не везло с женщинами? Я даже в Париж как-то летал с одной. Милая, нежная, стройная, красивая, но через два дня мы абсолютно потеряли интерес друг к другу. Не искрило! Никогда не встречал девушку, с которой хотелось бы жить вместе. Сейчас хочется. С ним. Почему? Был бы я геем, вопросов нет. Лет с двенадцати я бы интересовался мальчиками и представлял рядом с собой импозантного мужчину. Не понимаю, как можно восемь лет активно интересоваться исключительно противоположным полом и вдруг внезапно втрескаться по уши в парня? Конечно, люблю. Как ты вообще можешь сомневаться в этом? Не говорил? Жду подходящего момента, а не в нервной толчее между самолетными креслами. Разве это признание? Вот ты мне признался в лесу, а я… тоже что-нибудь оригинальное придумаю. Это даже не любовь. Я помешан. Одержим! Жить без тебя больше двух часов не способен. Меня пугает очередной предстоящий месяц разлуки. Как? Как это вынести?“ Смотрю на него. Рот слегка приоткрыт, боковым зрением замечаю проходящую мимо стюардессу. Несколько секунд ожидания и я, касаясь губами любимых губ, проникаю кончиком языка в рот N. Чувствую вкус. Виски, сдобренный внушительной порцией сахарного сиропа и никотин. Перманентный никотин его губ. Осторожно двигаю языком, но… слишком большой риск быть замеченным. Я крайне возбужден, отстраняюсь, стюардесса проходит обратно. „Так всегда будет? Постоянно прятаться? Бояться поцеловать любимого на публике? А то что? Побьют, сожгут, расчленят? Максимум, недовольно фыркнут и брезгливо отвернутся. Плевать!“ Снова целую, сейчас нежнее. Достаточно касания. — Люблю, конечно, люблю, — шепчу ему на ухо. Информация во сне очень хорошо воспринимается. Подсознательно. Глажу N по щеке, трогаю большим пальцем нижнюю губу. Очень хочется секса. „Солнышко! Да, вот так банально. И не потому, что светлый, теплый, а потому, что мой. Нас всего двое. Персональная Вселенная. Ты — Солнце, а я питаюсь твоим теплом и светом, вращаясь вокруг. Никаких розовых соплей. Все могу объяснить научно“. Медитируя на расслабленное лицо моего N, тоже решаю вздремнуть. Зря, ой, как зря. Во сне вижу себя связанным, сидящим на стуле, абсолютно голым, с кляпом во рту. Темный, сырой подвал, освещенный лишь тусклой лампочкой, раскачивающейся под потолком. Кругом провода, слышно, как где-то капает вода. Входят два здоровенных мужика. Темные очки, кожаные жилеты, фуражки, цепи. Много кожи и металла. Оба бородаты. На их фоне моя эспаньолка выглядит легкой небритостью. Разговаривая между собой с каким-то азиатским акцентом, они решают меня… изнасиловать. Я не могу шевелиться и говорить. Сначала избивают тяжелыми ботинками по лицу, потом насилуют. Так вот, ботинком по роже приятней. Невыносимый ужас и боль. Когда все заканчивается, я думаю, что вот сейчас точно умру. Распахивается дверь, появляется мой N в плюшевом костюме зеленого дракона. Как будто играл в детском спектакле. В руках-лапах паяльная лампа. Напором огня дракон поджигает содержимое подвала, успев вытащить меня. Чувствую невыносимую физическую боль, говорю N. — Ты опоздал, дракон. — Ой, Дим, ты сам виноват, — небрежно отвечает он, закуривая, — до свадьбы заживет. Просыпаюсь, чувствуя, что идем на посадку. Голова, все еще спящего N, лежит на моей груди. „Ну уж нет, бл**ское подсознание. Хватит играть со мной! Я обещал любимому, значит, сделаю“. Бужу блондина. — Как ты, дорогой, выспался? — П*здец, башка болит! Мы выжили? — Если и нет, разница особо не заметна. Меня все устраивает. Едем в такси. N молчаливый и хмурый, а на меня рухнула эйфория. „Ура! Я в Париже с любимым человеком!“ Как обычно, спускаясь на французскую землю, словно слышу шансон Шарля Азнавура и аромат свежих булочек. Вот и наш отель. Длинное, трехэтажное здание терракотового цвета в прованском стиле. Уютный интерьер холла. Приветствуют. Оформляют. Девушка-администратор берет в руки паспорт N и, прочитав имя и фамилию, начинает звонко тараторить, перечисляя прелести отеля. Учитывая состояние N и его незнание языка, он только медленно моргает в местах, где барышня делает паузы. Забавная картина, но парня жалко… — Чё?! — произносит в конце тирады N, разворачиваясь ко мне. — Рады приветствовать, приятного отдыха, спортзал на первом этаже, сауна там же, а обедать извольте в соседнем здании, — тезисно перевожу я. — Ага, мерси! — кивает N девушке, получая взамен ключи от номера. — Наш триста третий, это наверху, — озвучиваю я, направляясь к лестнице. — Забавно, она приняла тебя за француза. Вот уж никогда бы не подумал. Скандинавская холодность, ледяная, едва уловимая брутальность. Ну какой ты француз?! Ты выглядишь, как чистокровный швед. Хотя, если читать имя и фамилию, делая ударение на последнем слоге, сомнений не остается. Француз. — Сам в шоке, — устало протягивает N, подходя к двери. — Оп-па! Добро пожаловать в приют упоротой Барби! — задорно восклицает он, открывая наш номер для новобрачных. В действительности сливочно-розовый оказывается очень яркой фуксией. В номере много драпировок, расшитые подушки и огромная кровать. Всё розовое, кроме пола и незначительных вкраплений бежевого и черного. „Не выношу розовый!“ Немного отойдя от шока цвета цикламен, раскладываю в шкафу вещи. Обращаюсь к N, он проверяет упругость кровати. — Детка, тебе полегчало? Чем займемся? Ты же голодный. „Я только утром видел, что он что-то ел. В основном, пил“. — Нет… тошнит, мутит, голова кружится. Мы правда во Франции? Как-то не верится. — Это после перелета такое ощущение, выспишься — поверишь. Залезаю к нему на кровать, обнимаю сзади и наконец-то могу поцеловать. — Так как? Ужинать или… — кажется, что секса у меня не было минимум год. — ДимитхьрИ! — произносит он на французский манер, — а пойдемте гулять? Слишком много розового сразу — вредно. — Пойдем… — немного расстраиваюсь я. Зато зная Париж, могу показать N что-нибудь интересное, да и поужинать где-то нужно. Чувствуется приближение весны. Огни вечернего Парижа, уличные музыканты, мимы, продавцы сладостей, много гуляющих влюбленных и туристов. Вскоре попадаем на знакомую улочку. — N, я вспомнил это место, татуху тут бил в 2000-м. В конце улицы салон. — Это которую тату? — Ту, что тебе нравится. Старинная роза ветров между лопатками. — Пошли, познакомишь с проверенным мастером, — он уверенно дергает меня за руку. Пугаюсь и жалею, что поделился воспоминанием. — Стой! Ты уверен? Ты еще от алкотранса не отошел, какие татуировки? Отдохнешь, выспишься, обдумаешь все, тогда и сходим. Зачем спешить? — Дим, я давно решил. К тому же, сейчас самое подходящее время и состояние. Я готов осознанно страдать. Куй железо, не отходя от кассы. Помнишь? Я же не орла во всю спину бить собираюсь, а всего лишь пару буковок. Это же не смертельно?! — Ладно, спорить с тобой себе дороже. Заходим в тату-салон. Я сразу узнаю своего мастера. Конечно, он вряд ли меня помнит. Тощий брюнет Фабрис. С маленькими усиками и густой кудрявой шевелюрой. Руки, грудь и шея забиты. Работает в майке и джинсах. Здороваемся. — Как скоро освободитесь? — спрашиваю по-французски. — Je terminerai dans dix minutes, — отвечает Фабрис. — N, дорогой, у нас десять минут, чтобы передумать и свалить. — Нет… подождем, — безапелляционно отвечает любимый. Отпустив клиента, мастер приглашает N. Выбираем шрифт. — Подумай, пожалуйста, хорошо. Я тебя очень прошу. Это же на всю жизнь, — моя последняя попытка вразумить студента. — Точно на всю жизнь? — уточняет N, загадочно улыбаясь. Утвердительно киваю. — Так это же ох*енно! Пусть будет на всю жизнь. Выбрав замысловатый каллиграфический шрифт, N пишет на бумаге „Ди“, подставляет руку. — На латинице все же менее красиво, — поясняет выбор N. — Ой, делай, что хочешь, я честно пытался… Первый укол иглы. Бесстрашный дракон подпрыгивает на стуле. — Бл**ь, это внатуре больно! — Теперь терпи, деточка! — злорадно улыбаюсь я. Объясняю испуганному мастеру, что это первая тату N. Фабрис разрешает взять друга за свободную руку, попутно спрашивая, будет ли что-то еще, кроме предлога. Отвечаю, что „Ди“ — это не французский предлог, а русское имя. — Окей, — радуется Фабрис универсальным интернациональным понятием, возвращаясь к терзанию запястья моего мальчика. В кабинете появляется красивая хрупкая девушка. Высокая, рыжая, синеглазая. Сексуальные алые губы. Кожа бледная, татуировки выглядывают из-под белого топа. Кожаные брюки, множество массивных украшений. Мы с блондином синхронно ей улыбаемся. — Вы тоже желаете себя украсить или „группа поддержки“? — спрашивает она у меня, лукаво улыбаясь, замечая, как я трепетно держу N за руку. Первый порыв ответить, что просто с другом пришел. Но неожиданно меня посещает идея. Прошу чистый лист и карандаш. Пару минут, эскиз готов. Бледный N слишком обеспокоен судьбой своего правого запястья, чтобы следить за моими действиями. Отдаю Лу, так Фабрис называет коллегу, рисунок и свою левую руку. Мастер закончил с N, тот довольно демонстрирует мне свою „Ди“ под прозрачной пленкой. — А у тебя что? — пытается заглянуть из-за плеча рыжей Лу. — Потом покажу, твой восторженный идиотизм заразен. Блондин благодарит мастера и выходит на перекур. После сеанса я обещаю продемонстрировать свою свежую тату в отеле. Снова знакомые розовые стены а-ля „вырви глаз, взорви мозг“. — Дим, я так продуктивно время провожу с тобой. За два дня у меня проколот язык, новая татуха, а мое бренное тельце в Париже. — Добро пожаловать в нашу персональную Вселенную! Только, бл**ь, розовую. — Удиви меня, — N не терпится увидеть мою руку. — Угадаешь? — Нет, никаких версий. Точнее, это может быть что угодно. Показывай, давай. Демонстрирую на левом запястье дюймовую букву N, будто высеченную из камня. Ровные четкие линии, объем и тени. — Фундаментальненько! А что это значит? — искренне не врубается N. — Ну… тебе же можно х*рней страдать. А мне кто запретит? Он ржет. — Дима, ты чего? Это же на всю жизнь! — передразнивает мой недавний тон. — Пусть будет на всю жизнь… — нежно целую я его, уже научившись получать удовольствие от невинных чмоков. — Закрой глаза, фишку одну покажу. N зажмуривается, я беру его правую руку в свою левую, переплетя наши пальцы. Поднимаю руки вверх, сгибая в локте. Татуировки совпадают идеально. „Вот теперь молодожены!“ — Открывай. — Круто, — еле слышно выдыхает пораженный N, — Дима, ты тоже псих. — Я ж говорю — заразно. Утомленные массой дневных впечатлений, целуемся на розовой кровати. Да так и засыпаем одетые.