Глава 82
9 февраля 2016 г., 20:00
«Прежде чем разбить мое сердце холодным „прощай“, обещай мне любить меня. Обещай!» ©
Шум воды за стеной. Просыпаюсь. Утро. N в наброшенном халате выходит из ванной, вытирает волосы полотенцем. Я всё еще одетый лежу на покрывале. Сквозь розовую вуаль на окне пробивается парижское солнце. Радостный N выпаливает звонкой скороговоркой. Иногда поражаюсь высоте его, казалось бы, баритона. — Вставай, сокровище мое. Дуй в душ и одеваться! Время не ждет. Приходила уборщица, принесла программу мероприятий. Марго постаралась, скучно не будет. Сразу после завтрака едем в Версаль. Кстати, не очень они тут на инглише говорят. „Как много информации сразу“. Перевариваю, медленно проговаривая вслух. — Горничная… они плохо по-английски… даже французский не все знают. Мигрантов много. В Версаль, значит? N пытается подстроиться под мой ритм воспроизведения. — Ага, в него! „СерИ ВандефУль“ сказала… горничная. Притягиваю его к себе на кровать. Обнимаю за талию. Собираю губами капельки воды, упавшие с волос на шею. N пахнет ромашкой и пеной для бритья. Внезапное сочетание. Увлекаюсь, переходя на грудь. Он пальцами проникает к корням моих взъерошенных волос, оттягивая их на затылке. „Ой, бля! С каждым днем всё хуже и хуже. Искренней. Безумней. Глубже. Если так дальше пойдет, всё закончится плохо. Меня это чувство уничтожит и размажет по асфальту“. Я почти забыл, что позавчера он связал меня кожаным ремнем и хотел трахнуть против воли. Когда так любишь, негатив затирается быстро. Восторженная рефлексия превалирует над страхами и обидами. А ужас расставания с обожаемым объектом становится фобией номер один. Хочется рисовать его и… секса хочется очень. Художник и любимая модель. Deja vu. Озарение. «Твою мать! Это же как в „Портрете“. Бэзил влюбился в Дориана, написал его портрет, а тот оказался психопатом-параноиком». Для Версаля мы облачились в классику. Завтракать проследовали в соседнее одноэтажное здание. Банкетный зал был выдержан так же в прованском стиле. Льняные белые салфетки и скатерть с вышитой эмблемой отеля. Светлая однотонная посуда. Цветы в маленьких вазочках на столах. Пастельные тона в интерьере. Легкая музыка. То, что нужно для завтрака. Для меня еще остается загадкой, почему наш номер такой… розовый. Данный факт противоречит не только стилю отеля в частности, но и художественному вкусу в целом. Несколько деревянных столов на десять-двенадцать персон. Неожиданно N решает сесть не рядом, а почти напротив меня. Нас разделяют две семейные пары. Сотрапезники сдержанны. Почти не разговаривают. Возможно, англичане или немцы. „Может, и к лучшему, что он далеко. Меньше соблазна приставать под столом“. Видя, что я наблюдаю, блондин якобы смущенно улыбается, опуская ресницы, медленно слизывает остатки масла с верхней губы. Посылает тайные знаки и свои эротические флюиды. Поднимает бокал красного вина, подмигивает мне. „Снова бухаешь с утра, Солнышко?! Я, пожалуй, воздержусь. Еще не хватало, чтобы меня развезло на пустой желудок или укачало в метро. А ты, дорогой, лукавишь. С твоим пирсингом есть и алкоголь пить, значит, можно, а минет делать нельзя? Не верю!“ В ответ поднимаю стакан с соком. Заворожено пялюсь на N, к своей тарелке еще не притрагивался. Нет аппетита. Тем временем, явно проголодавшийся студент лакомится яйцами-пашот. Едва заметно посасывая перевернутую чайную ложечку, после каждой порции отправленной в рот, пристально смотрит мне в глаза. Хочется только одного: срочно овладеть им в близлежащем… да хотя бы здесь, на этом столе, на глазах у сотни постояльцев. „Отставить порно! Надо, надо поесть. Вернемся, наверное, только к вечеру“. В электричке оживленно. Стою сзади N, поддаваясь силе инерции, иногда обдаю дыханием любимое левое ухо. Однако стараюсь держать себя в руках и следовать назиданию „Не прислоняться!“, понимая, что надпись совсем не про двери, как можно было подумать. Парки Версаля очаровывают даже зимой. Время непопулярное для посещения, туристов мало, места много. Красота. Раздолье. Причудливые завитки ландшафта выглядывают из-под полупрозрачной глазури февральского льда. Барочная помпезность дворцов упала на меня и придавила. Как обычно. Но в этот визит меня интересовали совсем не старинные фрески, расписные потолки, позолота на стенах и прочая королевская роскошь, мне была любопытна реакция N. Он, вдохновленный, бродил по залам, задравши голову, и обнимал аудиогид. Я стоял поодаль, рядом с группой итальянских туристов. Наблюдал за N, как хищник за добычей, боясь спугнуть, или привлечь внимание общественности. Невольно улавливал реплики гида. «Какие Трианоны? Какие владения Марии-Антуанетты? О чем вы, уважаемые версальские экскурсоводы? Я вас умоляю! Мне только один экспонат тут интересен. Стоит красивый в своем „оперном“ костюме. Вали да трахай! Ни о чем больше думать не могу. Когда у нас последний раз был человеческий секс, не считая вариативных оральных извращений? Нормальный секс! 17-го февраля. А сегодня? Правильно, 23-е. Почти неделя прошла. А ведь мы каждый день вместе. Тискаем друг друга, целуемся, спим обнявшись. Чуть не уехал вчера, гад! Я больше не протяну. Сегодня сексу быть! Чует моя… по Фрейду оговорочка? Нет, пусть, конечно, трахнет меня разок, если это принципиально ему важно. Мне нужно другое! Я тоже мужик!» Вдоволь нагулявшись, ждем на станции поезд обратно. Отмечаю, что за время пребывания в Версале, мне удалось несколько раз его украдкой поцеловать и подержать за руки. N выглядит одухотворенным. — Димка, у тебя удивительная мама. Она спланировала невероятно романтическое свадебное путешествие. Будь я девушкой и по совместительству твоей невестой, меня бы растрогало подобное отношение. Передай ей от меня „гранд мерси“. Смотрю на него внимательно. N, действительно, впечатлен. Самое время задавать каверзные вопросы. — N, ты когда-нибудь жалел, что родился парнем? Бывали моменты, когда ты хотел быть девочкой? Маска романтики сползает с лица моего мальчика, небрежно фыркает. — Нет, я всегда рад видеть собственный член. А ты, Ди? — на последнем предложении начинает ржать. Я уже привык к его словесным уловкам. Подходит поезд. — Позволь уточнить. Данный вопрос касается твоего члена? Моего? Или только моей удовлетворенности половой принадлежностью? Очень надеюсь, что окружающие не понимают русскую речь, разговариваем мы достаточно громко. Вагон полупустой. Садимся рядом. — Можешь на все три вопроса ответить, — не теряется N, продолжая заливисто смеяться. — Димка-а-а, а ты начинаешь мне нравиться. — Только сейчас? — недоумеваю я. — Именно сейчас начинаешь мне нравиться, как друг. Я бы с тобой подружился при иных обстоятельствах. А ты не ответил, кстати. Так нечестно, я всегда отвечаю на твои вопросы. „Наверное, я его понимаю. Действительно, можно влюбиться в последнюю сволочь. С которой не хотелось бы иметь каких-либо дел за пределами этого губительного чувства. Любовь зла. Вот N, как друг нравится мне все меньше, а влюбляюсь я в него всё больше“. Снова веря в то, что нас окружают люди далекие от знания русского языка, отвечаю. — Мне нравится собственный член, твой тоже нравится, возможно, больше своего, я говорил. А вот ты сам мне нравишься всё меньше. Он ничуть не оскорбился последним моим заявлением, лишь глубокомысленно продолжил. — А знаешь Ди, думаю, может настать время, когда ты будешь обожать мой член и ненавидеть при этом меня. — Да ну?! — почти удивляюсь я. — А может и не настать… не привлекает меня такая конкуренция. Приезжаем в отель. Успели на ужин. Мой голодный мальчик ни разу на меня не взглянул, уткнувшись в свою тарелку. Возвращаемся на ресепшн. После долгой прогулки чувствую некоторую усталость. Падаю в кресло в холле, передохнуть. N берет ключи, о чем-то переговариваясь с менеджером. Она, кстати, симпатичная блондинка. Любимый что-то пишет на листе и отдает девушке. Снова отмечаю, что никого из персонала не смущает, что в номере для новобрачных, в котором по определению одна кровать, живут два парня. Обычное явление или высокий профессионализм? Других однополых пар в отеле лично я не замечал. Посетителей тоже не много, думаю, свободные номера есть. Весьма довольный собой, N возвращается ко мне. — И, что ты ей написал? — приподнимаю бровь. Стараюсь выдать приступ внезапной ревности за простое любопытство. — Ой, конечно же, номер телефона свой оставил. Будем созваниваться, дружить семьями, странами, может, в гости к себе пригласит… за ее счет. — Ну-ну! Так ты еще и альфонсишь в свободное от учебы время? — пытаюсь зацепить его хоть как-то, правду не говорит, о чем блондиночке написал. — Еще как! Я талантливый альфонс. Даже в Париже за счет любимого мужчины отдыхаю. Учись! — назидательно поднимает указательный палец вверх. Обижаться на подобное невозможно. Он даже в любви мне умудряется признаться между строк. — Я пока только татуировки оплатил и поездку на метро в Версаль, — решительно настроенный на секс, открываю ключом дверь, пропускаю N вперед. С порога набрасываюсь на него. Прижимаю к себе. Целую глубоко. Мычит и отбивается, видимо, правда еще больно целоваться. Тогда шея, следы на которой уже исчезли. Стараюсь не ставить новых меток. „У парня и без того ожидаются сложности в универе из-за моего нежелания его отпускать. Не нужно усугублять“. Падаем на кровать, чувствую, что N как будто медлит. Хочет, но не торопится даже раздеть меня. Я успел только стащить его пиджак и расстегнуть жилетку. Целую осторожнее, расстегивая его ремень, залезаю в брюки, шарю руками по трусам сзади. Страстно шепчу на ушко: — Никки, солнышко моё! Я так хочу тебя! Отстраняется. — Правда, хочешь? — как будто не верит. Киваю. — Тогда иди, готовься. Или снова передумал? „Бл**ь! Бл**ь! Бл**ь! Не даст! Дима, будь мужиком!“ — Хочу, — снова киваю я, подавляя в себе зарождающийся страх. Отправляет в ванную, выдает подробные инструкции, даже помощь предлагает. Отвечаю, что справлюсь сам. Просит в ванной не задерживаться. „Никакой романтики, мог бы поцеловать!“ Выхожу, надел трусы, закутался в местный халат. „Да, мне неловко. Я имею право стесняться!“ N смотрит на меня взглядом доктора перед операцией. «Сейчас скажет: „Раздевайтесь, ложитесь на кушетку!“ Сажает меня к себе на колени. Я чувствую себя не взрослым бородатым мужиком, а молоденьким невинным мальчиком или даже… девочкой. Сжимаю губы, дрожу, зубы стучат. Ужас. Перманентный страх, как перед смертью. Не хочется умирать. «Почему страшно? Я сам не знаю. У меня же стальные яйца. Когда я прыгал с парашютом, боялся, но меньше. Я знал, что это круто, что об этом можно рассказать друзьям. Все будут говорить: „Димон, да ты настоящий мужик! Я б так не смог“. На девушек это тоже производило неизгладимое впечатление: „М-м-м, красавчик, ты бесстрашный как тигр, я тебя хочу! Вот как я дома согласился? Так выбора не было. Сейчас его тоже нет. А если я потом сидеть не смогу? Если будет всё болеть? Нормально же трахались, чего он? Блин, зачем я так влюбился? Зачем я тогда полез в интернет почитать? Горе от ума, бл**ь! И вообще, как жить с мыслью, что тебя вы**али?“ Он в белой рубашке и брюках, верхняя пуговица расстегнута. Тянусь расстегнуть вторую, перехватывает мою руку и целует ее. Гладит по волосам и щеке, несколько раз проводит большим пальцем по моим губам, делая их влажными. Берет снизу мою ладонь, смотрю на собственное имя на его запястье. Это кажется мне трогательным и очень интимным. „Я абсолютно без колебаний набил на своей руке букву N. Я уже привык. А для него это первое тату. Смелый жест!“ — Не бойся меня, Ди. Если бояться того, кто тебя действительно любит, стоит бояться вообще ВСЕХ. „Ну хрен знает, в другой ситуации я бы поспорил, сейчас мне трудно говорить“. Целует меня нежно в шею. Гладит по спине, чувствую, как он возбужден, рука скользит вниз. Чуть разворачивает, крепко прижимает к себе, касается губами груди, обнимаю его за шею. Приятно, но никакого возбуждения. Только волна нежности, любви… и страх. „Я старше на пять лет, выше на девять сантиметров, тяжелей на целых пятнадцать килограммов. Ну как, N? Как ты себе это представляешь?“ Его движения говорят о том, что представляет. Отлично представляет, возможно, с первого дня нашего знакомства. Нежный и страстный. Мой. „Почему, бл**ь, у меня ощущение, что происходит что-то неправильное?“ Я не могу расслабиться, вцепился ногтями в его шею, как клещ, даже поцеловать не получается. Хочу снова раскричаться, что я натуральный натурал и сбежать. „В лучшем случае N двинет мне ногой в челюсть и будет прав. Бл*, ну как можно быть такой целкой?“ Мне самому от себя противно. Ступор. Оцепенение. Любое бревно на моем фоне выглядит развратной шлюхой. N отпускает меня, теперь я просто сижу у него на коленях. — Я хочу, правда. Только не останавливайся, — как же фальшиво звучит эта фраза. Темно-синие глаза разочарованно смотрят на меня. Не двигаемся еще минут пять. Раздается стук в дверь. „Кто там еще? Снова Вселенная протестует?“ Блондин вздыхает, сажает меня рядом и идет открывать. Говорит кому-то с англо-русским акцентом „гранд мерси“ и возвращается с большой, почти плоской черной коробкой, перевязанной розовой лентой. — Что это, N? — можно немного отвлечься и перевести дух. — Сказали, что подарок от отеля для прекрасной пары из этого номера. Это же люкс для новобрачных. Наверное, всем дарят, — невинно пожимает плечами он. — Наверное… — соглашаюсь, пребывая в слишком сильном шоке, чтобы сообразить, что он просто не может понять такую фразу на французском. Он ведь не знает языка. — Открывай, раз подарок. Обычно сладости дарят или мелкие сувениры. — Давай ты, Ди! — передает коробку мне. Тяну за хвост розовой ленты, снимаю крышку, в ужасе замираю над содержимым. — Хороши сувениры, видимо, сладости вышли из моды, — заглядывает в коробку N. — Потрясающее представление у французов о первой брачной ночи. Мне нравятся эти ребята. А тебе, Ди? Я в шоке. Внутри коробки на светлой бархатной ткани… настоящий набор для садо-мазо: маска на глаза, плетка, кляп, атласная лента, кожаные наручники, веревка, маленькая анальная пробка, большой гибкий фаллоимитатор, тюбик и предмет из перышек, похожий на кисточку для смахивания пыли. Всё, кроме веревки и кисточки, черного цвета. — Что это, N? Зачем это нам? — активно негодую. — Тебе же сказали, — подарок от отеля, очень вовремя, — блондин играет как бог. Станиславский бы поверил, и я верю. — Выбирайте оружие, mon amour. — Чего я-то сразу? „Я не хочу, чтобы меня садо-мазили. Моя психика еще не восстановилась после последнего связывания“. — Ты доверяешь выбор мне?! Для нашей первой ночи в Париже? Вчерашняя не в счет. — Может, без этого обойдемся? Ты же не станешь меня бить или снова связывать? — в свете новых событий, обычный анал уже не кажется мне столь ужасным. Смотрит на меня и ржет. Каждый раз так, когда я говорю с ним серьезно. — Димуль, я с тобой и голыми руками справлюсь, если нужно будет, демонстрировал уже. Выбирай! Поиграем хоть. Ты меня не трахнешь, сам не даешься. Чем еще заняться? За**ись, романтика в Париже. — Ты меня больше не… хочешь? — А чего в тебе особенного? — N улыбается снисходительно. — Все как у всех, а ломаешься, как хребет суслика под катком. Димулька, расслабься! Не трону я твою попку девственную, пока умолять меня не станешь, я ж говорил. Так и помрешь никем не вы**аный. Твое счастье ведь в этом? До гробовой доски сохранить целостность ануса. Вот и храни! Вернемся и разбежимся, как договаривались. Оставлю тебя в покое, найду себе мальчика посговорчивее, хотя… даже искать не буду. Человек пять желающих уже есть. Перечислить? А ты женись, заводи детей и всем гордо рассказывай, какой ты натурал, но сосешь ты отлично, знай. Вдруг, пригодится в жизни. Как дополнительный навык в резюме. N закуривает. Я обескуражен. „Неужели маман угадала с характеристикой?“ — Жестокий ты… Ты же любишь… любил меня, зачем так? — И люблю! А ты меня нет, Дим, мне сколько еще обламываться? Я тебе популярно объяснил уже, но до тебя не доходит ни с первого, ни с десятого раза. Как обычно, бл**ь, всё у тебя. Сначала соглашаешься, потом соскакиваешь в последний момент. Бесишь, Карельский! Не хочешь, обойдусь. Переживу. К х*ям такие п**дострадания! Нервно сглатываю. Не могу сказать. Пытаюсь, но не могу. Не могу признаваться в любви под таким давлением. Комок в горле. Удивительно, но я даже заплакать сейчас могу, если он еще что-то скажет. — И что мы будем делать еще пять дней здесь? — интересно каким он видит наше прибывание. — Я же говорю — играть! — оживляется N. Как будто я задал правильный вопрос. — В это? Разве можно? — Ну, бл**ь, я не виноват, что они не принесли шахматы или нарды. Ты же художник, у тебя фантазия должна быть. Выбирай оружие. Смотрю на содержимое коробки, пытаясь выявить самое безобидное приспособление. — А ленты для чего? — Облегченный вариант наручников. Не оставляют следов, как веревка, и ссадин, как металл. Плюс в том, что конечности можно привязывать на любом расстоянии друг от друга, — ответ кажется мне слишком подготовленным. — То, что я выберу, ты ко мне применишь, потом наоборот? — Наконец-то, воображение заработало. Ленты. Что еще? — А это? — показываю на кисточку с перьями. — Щекотать. Еще? — с явным азартом игрока N наблюдает за моими метаниями. — Блин, я боюсь щекотки. — Можешь на плетку заменить. Десять предметов, любые четыре для тебя, у меня тоже должен выбор быть, а то играть неинтересно. — Ладно, оставим кисточку. А в тюбике смазка? N берет тюбик в руки, читает этикетку. — Тут на арабском всё, — открывает, нюхает, выдавливает каплю на руку, растирает пальцами, снова нюхает, — больше похоже на массажный лосьон. Берешь? — Да! И маску. — Ленты, крем, маска и кисточка? Всё верно? — Да. А ты? — Я подумаю еще, раздевайся, ложись на кровать, — ровный спокойный тон, тушит сигарету в пепельнице. Разгоняет рукой дым. Немного радуюсь, что для N остался тяжелый арсенал. „Вручи ему в руки плетку, кто знает, что бы от меня осталось. А так, он меня только защекотать может. Выдержу!“ Он такой спокойный и расчетливый вселяет в меня священный ужас. Снимаю халат, залезаю в одних трусах на кровать, подтягиваю к себе колени. Снимает рубашку, поглядывая на меня, ржет. — Расслабься, Белоснежка! Больно не будет… наверное, — смотрит мне в глаза, расстегивает брюки, вот тут я возбуждаюсь. В одних трусах подходит ко мне. — Давай белы рученьки, деточка! — N, ну хватит, я же не телка, не ребенок. Снова улыбается. „Е**чий Дориан Грей! А что он мне сделает? Задушит лентой? Вряд ли“. Привязывает лентами руки к кованой спинке кровати. Между запястьями расстояние сантиметров тридцать. — Ой, Дим, забыл сказать, руками можно пользоваться везде, ну там щипать, шлепать несильно, гладить. Понятно же, надеюсь? Языком тоже. И еще, — заговорческий тон, возле моего уха, — можно попросить член доминанта. Это на случай, если ты вдруг захочешь мне отсосать или еще как-то использовать. „Свяжу тебя веревкой, вставлю дилдо, засуну кляп и буду бить плеткой! Идеально!“ — Ты уже играл в эту игру? — Нет, только что придумал. С кем бы я поиграл? — С Никитой. — С ним неинтересно, обычно острые предметы превалируют и кровища, — N морщится.- Не люблю кровь! Грязно! Берет кисточку, садится мне на бедра. — Готов начать? — А маска и тюбик? — Успеем. Первый раунд. Поехали. Водит кисточкой по шее и груди. Щекотно. На очереди — живот. Прикольно, ржу. Он тоже. По ступням прошелся. Еле отбрыкался. Весело как раньше. Истерично гогочем на весь номер. „Неужели правда бросит?“ Насмеявшись до слез, N объявляет: „Второй раунд!“ Надевает мне маску, продолжает водить кисточкой, пальцами. Пальцами больше. Тело превратилось в комок нервов, отзываюсь на каждое его мимолетное касание. Гладит. Ласкает. Приятно. — Третий! — стаскивает трусы. Перьями в области паха вообще невыносимо, зажимаюсь, но увернуться не получается. Привязан крепко. Ребра, подмышки, член, яички. В маске все острее, ржу до слез и очень возбуждаюсь. Член стоит колом. — Четвертый! — объявляет развратный голос из темноты. Чувствую на животе его руки в чем-то липком. Водит пальцами по соскам. С завязанными глазами просто нереально ощущается. Целует. Начинаю стонать. Хватает член у основания скользкой рукой. Большой палец движется к головке. Кусаю губы. Сжимаю кулаки. Целует ребра, живот, яички. Сумасшедший. Выгибаюсь. Голова кружится. Рука ныряет между ног. Палец. Член напряжен, N его не отпускает, едва касаясь языком головки. Хочу обхватить его шею ногами и заставить сосать, но помню про проколотый язык. Вот-вот кончу. Вводит два пальца. Гладит яички, держит член у основания второй рукой. Мысли покинули мою дурную голову. Все! Стоны, возможно, мои крики. Иногда вытаскивает пальцы и с новой порцией „лосьона“, отправляет обратно. За член только держит, трахает пальцами. Ощущения непередаваемые. Хочу еще. Больше, глубже. Пытаюсь насаживаться и задавать ритм, вытаскивает пальцы. Тишина. Какая-то возня и шуршание. Не знаю, не вижу. — N, ты где? Я почти кончил… продолжай… — тяжелое дыхание, говорить трудно. — Какая мне разница, кончил ты или нет. — Умоляю, продолжай, — на согнутых ногах приподнимаю задницу. — Точно? — Да… — я еле шепчу, но жестами требую вернуть пальцы правой руки внутрь, а левую ладонь на член. Возвращается. — Пятый! — три пальца во мне. Чувствую сильное напряжение внизу, все тянется. Боли нет, терпимо и даже приятно. Рука держит член, кончик языка рисует вдоль ствола несколько линий, начинающихся у основания и сходящихся на головке. Задыхаюсь, пальцы на ногах немеют, постоянно ими перебираю. N подвигает под поясницу подушку. „Ох*рительно, просто невероятно ох*рительно! Б*яяя! Мне нужен его член“, — самые четкие мысли из роящихся в моей голове. — Трахни… — еле слышно произношу я. — Что? — переспрашивает N. — Трахни меня, милый, — немного громче, он точно слышит. — Не слышу. — ДА ВЫ**И МЕНЯ, БЛ**Ь, Х*ЕМ СВОИМ! — ору во все горло. — Вот теперь годится, пара свидетелей с этажа найдется, если что. Пальцы выныривают, проходит пара секунд. Закидывает мои ноги себе на плечи. Чувствую головку на входе. Сжимаюсь. — Ди, выдохни! Машинально выдыхаю, опускаясь на подушку. Расслабляюсь. Головка входит. С губ срывается пошлый стон. Кажется, что в меня засовывают мяч для регби. Вышел. Неожиданно. Входит снова. Теперь немного глубже. Шепчет с придыханием моё имя. — Дима… Димуля… Ди. Любимый, потерпи. Сейчас, мой хороший. Скоро будет хорошо, — ласкает губами ноги. Пульсация расходится из места нашего взаимодействия по всему телу. Через минуту напряжение превращается… в нереальный кайф. От ощущения этой невероятной близости, готовлюсь потерять сознание. N двигается медленно, плавно, закатываю глаза. Но кто видит под повязкой? Хочется вцепиться ему в спину. Руки связаны. Держусь за металлические прутья. Матерюсь. Чувствую его каждой клеточкой тела. Рука двигается на члене в такт нашему ритму. Сам N немного ускоряется. Дышим синхронно и громко. Наклоняется, целует в грудь. Я как будто уже кончил. Несколько раз. Ничего не делаю, получая невероятное удовольствие, гораздо большее, чем от обычного секса. Когда участвует член, губы, руки и язык не так. Вдалбливаясь в кого-то, ощущаешь приближающийся взрыв только в области паха. Сейчас собираюсь извергнуться всем телом. Всем. От кончиков волос на голове до ногтей на ногах. Каждый его толчок в меня ощущается, как маленький оргазм. — Поцелуй меня, — умоляю. Прижимается губами к моим губам. Член трется о живот любимого. Пытаюсь поймать его язык. Входит максимально глубоко. Ощущаю его яички. Сейчас он мой! Весь! А я давно ему принадлежу. Очень быстрый темп, N стонет и признается в любви. Нет сил дальше сдерживаться, только его стонов мне не хватало до финиша. Изливаюсь на собственный живот. Оргазм продолжается еще несколько секунд. N дрожит во мне и… "Нет, не хочу, чтобы выходил. Еще и руки связаны". Вытаскивает член. Падает рядом. Невероятно.
