Пандориум

***

— Ты предлагаешь себя? Слова Рут возвращают её из грёбаного прошлого к реальности, к не менее грёбаному настоящему. Они острыми ножами разрезают тугой кокон тягостного молчания, затянувшуюся паузу между «да» и «нет», вынужденную задержку между возможной победой и не менее возможным поражением. Именно сейчас наступает момент истины. — Я предлагаю секс. — Неужели Самин Шоу хочет меня? — уголки губ Рут дрожат, пытаясь сложиться в подобие прежней улыбки. — Всего лишь иду навстречу. — О, в таком случае я не нуждаюсь в жалких подачках, даже таких заманчивых и даже от тебя, — скрестив на груди руки, она прислоняется к стене. Ей придётся слегка изменить тактику. Слегка… прогнуться. Она и прогнуться? Рут, ты за это заплатишь. За каждое идиотское слово, за каждый идиотский поступок, когда наконец-то придёшь в себя. — Иду навстречу твоему и своему желанию. Дослушать до конца никогда не пробовала? — Тогда повторю свой вопрос: ты хочешь меня? Проклятье! Я надеру твою чёртову задницу. — Я уже ответила. — Уверена? Какого ей ещё надо? Будь она на её месте, то давно бы уже занялась делом, вместо ведения этой раздражающей болтовни и требований выполнить какие-то идиотские признания, словно они маленькие девочки, заплетающие друг другу косички и приносящие клятвы в вечной дружбе и любви. Но разве её можно понять? Эта задача была не из лёгких тогда и уж точно не перешла в разряд легковыполнимых теперь. Кажется, сейчас её мозги расплавятся от всей этой хрени. — Признать, что ты жаждешь секса и хочешь меня — совершенно разные вещи. Секс обезличен, в отличие… И не один раз. — Рут, к чему эти штучки? Ты не долбаный мозгоправ, а я не твоя чокнутая клиентка. — Кэролайн Тьюринг — частный психолог к вашим услугам, мисс. — Ещё не наигралась в доктора? — Играть в доктора — твоё хобби, не моё. Но это далеко не игра, Шоу. — Неужели? Ты всегда и всё готова превратить в чёртово представление, — злость поднимается в ней, заставляя голос звенеть от напряжения. — В чём дело? Не можешь сказать всего три слова? Давай, просто сделай это. — Идёт, всего три слова. Ты. Меня. Слышишь. — Шоу… — Твоя обожаемая подруга-лохотрон, бросившая нас в эту задницу и оставившая в ней, больше не шепчет тебе в ухо, так какого хрена ты по-прежнему остаёшься слепой и глухой? В глазах Рут мелькает неприкрытая боль — она поспешно отводит взгляд. Руки сжимаются в кулаки — она прячет их за спину. Губы подрагивают — она растягивает их в улыбку, больше похожую на гримасу. Словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть, Рут неестественно выпрямляется и напряжённо застывает. Всё это не ускользает от Шоу Дерьмо! Чтоб меня. Она позволила злости взять над собой верх — опять — и потеряла контроль над ситуацией. И вот результат. Но почему она злится? Разве это не то, чего она добивалась от этой Рут? Да. Но почему всякий раз эта заноза в пятой точке умудряется вывести её из равновесия, баланса, привычного состояния рационального, логического и беспристрастного восприятия действительности? Почему она так на неё реагирует? Почему позволяет играть с собой? Почему раз и навсегда не пошлёт ко всем чертям? Слишком много вопросов. Слишком много «почему». Она готова услышать ответы? Она готова принять их? Быть честной перед собой? Нет. Пока нет. Безопаснее отгородиться полуправдой: это же Рут, чокнутая Рут. Легче поверить привычным, наполовину лживым отговоркам: с ней никогда не было просто — ни тогда, ни теперь. Решившись, Шоу делает глубокий вдох, словно тяжеловес перед поднятием штанги. — Я… Слова даются тяжёло. — Хочу… Невероятно тяжело. — Тебя. Ей приходится преодолевать себя, буквально выдавливая каждый слог, каждую букву. Почему ей так сложно говорить? Ведь раньше с этим не было никаких проблем. Хотя раньше никто и не требовал от неё никаких признаний. Всё и так было понятно. Трах всегда оставался трахом: определённым набором движений, примитивной программой, зовом плоти, животным инстинктом. Что изменилось сейчас? Почему ей так сложно говорить это Рут? Ведь это просто слова. К чёрту весь этот идиотский анализ. В нём она никогда не была сильна. Не стоит и начинать копаться в себе. Это точно не для неё. — Довольна? — Более чем, — Рут дарит ей искреннюю улыбку. Первую настоящую улыбку за последнее время. В уголках глаз собираются солнечные лучики — зеркальное отражение признательного «спасибо» на губах. В груди разливается непривычное тепло, и хочется улыбнуться в ответ. Дерьмо! Чтоб тебя. — Ну, и что ты застыла? Будем заниматься сексом телепатически и получать удовольствие на расстоянии? — Рут, отталкиваясь от стены, делает шаг к ней навстречу. — Твой черёд, Шоу. — Сначала засунешь в задницу весь настрой, а потом ещё и издеваешься, — хмуро произносит она, но губы непроизвольно складываются в глупую улыбку. Сейчас Рут похожа на себя, прежнюю себя. И самое главное, она хочет её, а значит не всё ещё потеряно. Хотя ей не до конца понятно, чем и как обычный секс может помочь. Но так сказала Машина. И она, следуя когда-то данному совету Рут, верит Ей, хочет верить. — Не ворчи, просто дай мне то, что предложила сама. Она делает пару встречных шагов, оставляя между собой и Рут несколько лишних дюймов. Даже сейчас, решившись, она держит дистанцию. Чёртов Рубикон, который ей не удаётся перейти самостоятельно. — Так не пойдёт, — Рут за талию притягивает её вплотную к себе. — Хочешь совет: спусти всё на тормозах. Вольно, солдат, — её взгляд скользит к губам Шоу, — просто расслабься и получай удовольствие. — От тебя разит дешёвым вискарём. — Как вовремя тебя потянуло на разговоры, — Рут одаривает её широкой ухмылкой. — Было у кого поучиться, — она не остаётся в долгу, растягивая губы в не менее широкой усмешке. Кажется, не всё ещё потеряно. — Туше. Убивала время в ожидании столь долгожданной встречи. От тебя, кстати, тоже. Имеешь что-то против? — Нет. — Тогда… не мешай мне любить тебя, — Рут медленно склоняется к ней. —  Так тоже не пойдёт, — Шоу решительно сбрасывает слишком самоуверенные руки, по-хозяйски расположившиеся на её талии. Она не позволит Рут вести. Ни за что. Она не позволит себе быть ведомой. Никогда. Одна её ладонь, собственнически обхватывая мягкое окружье груди, сжимает упругую плоть. Она с удовлетворением отмечает, что под тонкой тканью ничего нет. Это как нельзя кстати: не придётся возиться с лишними тряпками. Вторая — найдя боковой разрез платья, нетерпеливо скользит по бедру, слегка задевая ногтями нежную кожу. — Без прелюдии? Ты нетерпелива, Шоу, — прерывистый шёпот раздаётся над самым её ухом. — Люблю быстро и жёстко. — Ты многое упускаешь. Наверное… многое, — тёплый язык касается мочки. — Не имеет… значения. — А я люблю медленно и нежно, — зубы слегка оттягивают край, нежно его покусывают, перекатывают, теребят. — Се…рьёзно? — Я полна тайн и загадок. Рискнёшь разгадать? — Рут прерывает своё увлекательное занятие, срывая невольный вздох разочарования с губ Шоу. Она злится на себя за эту непростительную слабость. Нельзя… никогда. Полностью… ни с кем. Разоружаться… ни при каких обстоятельствах. Правило №1, которое не стоит нарушать. Неусыпный контроль и полная боевая готовность действовать при обнаружении малейшей опасности даже вопреки… предательской капитуляции тела. Так было и так будет всегда.  — Ты? Медленно и нежно? — недоверие сквозит в голосе. Она явно издевается, стремясь в своей излюбленной манере вывести её из себя. Рут не производит впечатления любительницы бархатного траха и, как бы это не прозвучало странно, вообще ярой поклонницы любовных игр. Иногда Шоу кажется, — вернее, казалось раньше до всей этой заварухи с легендами — что Рут — неотъемлемая часть, релевантный элемент, идеальное продолжение Машины; компьютер, состоящая из системного блока, жёстких дисков и микросхем. Компьютеру не нужен секс. Компьютеру не нужен трах. Дикая мысль. Будь так, сейчас Рут, тревожа пульс, не обнимала бы её столь страстно, прижимаясь всем телом и щекоча шею жарким дыханием. — Кому-то нетерпеливому хватит выдержки проверить? Шоу недовольно хмыкает: ей не нравится, когда на вопрос ей отвечают вопросом. Ещё меньше ей нравится трепаться во время секса. Самое время преподать урок молчания своей чересчур болтливой ученице. Она с жадностью припадает к губам Рут. Мягкие — они с готовностью раскрываются перед ней. Податливые — уступают её натиску. Шелковистые — капитулируют перед стремительной атакой. Нежные — послушно покоряются и безропотно подчиняются столь властному призыву. Иллюзорная доступность. Мираж обладания. Обманчивая смиренность. Не успевает она сполна насладиться победой над завоёванной территорией, как её язык оказывается в ловушке между слегка зажатыми зубами Рут. И начинается сладкая пытка, игра, испытание на прочность. Только теперь ведёт уже не она. Кончиком языка Рут искусно ласкает своего «пленника»: обводит по контуру, едва касаясь; прижимается всей поверхностью; выводит знаки бесконечности и двоичные коды, вибрирующие ломанные кривые и плавные непрерывные прямые. Каждое её прикосновение отдаётся внизу живота Шоу вспышками нарастающего желания (не…льзя терять ко…нтроль), искрами разгорающегося пламени (подда…ваться), горячей пульсацией усиливающегося возбуждения (быть ве…домой). Преодолевая себя, Шоу отстраняется, с усилием освобождаясь из обжигающего плена. — Попробовав меня раз — захочешь ещё, — Рут дразняще проводит кончиком языка по губам. — Вернись в мои объятья, сладкая. — Учту на будущее. Но больше так не делай. — Не делать «что»: прикасаться к тебе, целовать, ласкать? Не делать «как»: без твоего разрешения? — Ты поняла, о чём я говорю. — Любишь стоять у руля, кэп? Я тоже. — Правила диктую я. Запомни это. — Неужели? — Рут озорно подмигивает ей. — Да. На этот раз уже Шоу притягивает её к себе — уверенно, властно, не оставляя между ними ни малейшего намёка на личное пространство. Оттесняя Рут к стене, она грубо впечатывает её в жёсткую поверхность. Контроль. Пальцы находят застёжку молнии на боку. Движение вниз — и можно наконец-то стянуть эту чёртову преграду, мешающую получить доступ к манящей коже. Самообладание. Что там Рут говорила про выдержку? Ей точно этого не занимать. Она хочет испытать её? Шоу готова принять вызов. И хотя в сексе она предпочитает брать без церемоний, сегодня Рут получит своё «медленно и нежно». Теперь она меняет тактику, действует не торопясь. Её руки плавно скользят по телу Рут. А это не так уж и плохо, как ей раньше казалось. Наоборот, чертовски волнует. Чувствовать под пальцами нежную кожу, чутко реагирующую на малейшее прикосновение. Это сводит с ума. Вдыхать её аромат, скользя губами по малейшим впадинкам и выпуклостям. Это возбуждает. Собирать языком капельки пота с шелковистой кожи. Это заводит. Слышать её стоны удовольствия и осознавать свою причастность к ним. Чувствовать свою власть над ней. Её ладони обхватывают упругую грудь. Мягко массируя нежные полушария, пальцы задевают возбуждённые горошины сосков. Она склоняется, не в силах больше сопротивляться непреодолимому желанию попробовать их на вкус… Что-то не так. Ноздри гневно трепещут. Метка самца. Она замечает пятна, уродливо багровеющие на белом фоне нежной плоти. Печать недавнего обладания. Кто-то касался её. Не она. «Знаешь, так приятно чувствовать крепкие мужские объятья, но ещё приятнее ощущать не менее крепкий…» Что-то внутри переключается с тихим щелчком… как тогда, когда она превращала морды ЭйчАровских сук в кровавое месиво после смерти Картер. Кто-то причинил ей боль. Сладкую боль. Не она. «Чем грязней, тем лучше. Разные позиции и комбинации…» Неконтролируемая волна ярости захлёстывает её… как тогда, когда сподвижники Симмонса похитили Джен. Кто-то доставил ей удовольствие. Не она. «Только тогда я чувствую себя живой, когда в меня входит…» Язык ощущает металлический привкус… как теперь, когда одна единственная мысль болезненно пульсирует в голове: кто-то трахал Рут. Перед глазами прыгают красные точки, через несколько оглушительных ударов сердца сменяющиеся мерзкими, тошнотворными картинами, мелькающими одна за другой с невероятной скоростью. 1… вот Рут опускается на колени перед байкером из бара. Говоришь, медленно. Она рывком сдёргивает сбившееся у талии платье вниз и, сминая в сторону слегка влажный шёлк нижнего белья, с силой сжимает горячую плоть. 2… вот он лапает её, грубо сдавливая грудь и зажимая в пальцах возбуждённые соски, а она, откинувшись назад и одновременно подавшись к нему, громко стонет и просит не останавливаться. «Мой выбор не зря пал на Мэта. Он хорош…» Говоришь, нежно. Пальцы, встречая сопротивление, до упора входят внутрь. Не совсем готова? Отлично. Она резко поворачивает их, вырывая из груди Рут рваные всхлипы. Удовольствия? Боли? Боли боли боли… — Хватит. Болиболиболиболи… — Прекрати. 3… вот они… Очень медленно и нежно. Раз за разом она входит грубо, двигается резко, покидает стремительно, чтобы через мгновение начать всё сначала: заклеймить, поставить тавро, выжечь метку. Вперёд — наполнить собой. Дальше, глубже — до краёв. Назад — убрать чужое присутствие. Вырвать, вытянуть — за пределы. — Шоу, остановись. Вперёд — отдать себя до клетки, до молекулы, до атома. Назад — разорвать все нити-напоминания предыдущего обладания. — Прошу, Шоу. Вперёд-назад, вперёд-назад. Наполнить-убрать, отдать-разорвать. — Хватит… Вперёд-назад-вперёд. — Сэм… Наполнить-убрать-отда… — Мне больно. Больнобольнобольнобо… Она останавливается, словно волчок, у которого внезапно кончился завод. Рут прерывисто дышит, словно выброшенная на берег рыба. Такая же холодная, склизкая, гадкая. Грёбаная шлюха. — Сэм, — голос Рут дрожит и прерывается, выдавая волнение. — Я так больше не могу… Она не отвечает ей. Мерзкая продажная тварь. Хочется в душ — смыть с себя эту грязь, напиться — отключиться и всё забыть, убить кого-нибудь — всадить пулю между глаз. И всё это прямо сейчас. И всё это одновременно. Шоу отшатывается от неё, как от прокажённой. Словно лишившись опоры и внезапно обессилив, Рут медленно скользит спиной по стене, оседая на пол. Дешёвка. — Всё это… Она больше не смотрит на неё. Она больше не слышит её. Несколько стремительных шагов к выходу — и с громким стуком дверь захлопывается за ней. На улице идёт дождь, омывая Нью-Йорк, освежая и даруя его жителям второй шанс начать всё с начала. Она идёт, не зная куда. Идёт, только чтобы идти, двигаться, перемещаться, переставлять ноги. Куда? Неважно. Не имеет значения. Не имеет смысла. Лишь бы подальше от неё. Рут. Пандориум… Лишь бы подальше от себя. Сэм. Пандориум… Лишь бы подальше от всех. Катись в ад, Пандориум. Ярость захлёстывает с новой силой, через пару мгновений уступая место злости, злость — безразличию, безразличие — опустошению, опустошение… Внутри вновь что-то щёлкает, но не так, как в первый раз. Старый механизм приходит в действие, ржаво скрипя своими несмазанными шестерёнками и рейками. Р. Застывшая кинолента приходит в движение — цвет ярче. У. Приглушённые голоса звучат на старой кассете — звук громче. Т. Похороненные глубоко внутри и забытые воспоминания оживают, накрывая болезненной лавиной. Она не в силах им сопротивляться. Больше не в силах. Отец… Самин Шоу никогда не плачет. Капли дождя стекают по лицу. — 2 октября 88 года ты ехала в машине с отцом на матч Хьюстон Оуэрс против Филадельфия Иглз. Он купил тебе фуфайку. — …смотри, что у меня есть для тебя, маленький чемпион… — Не говори о моём отце. — … подарок… — Где мой папа? Он тоже застрял в машине. — … от лайнбэкера Билла Бергея… — Он пострадал. — … с его автографом на рукаве, малышка. Коул… Самин Шоу не умеет плакать. Горячая влага щиплет глаза. — Хотел стать всеобщим героем? — Нет, только твоим. Рут… Самин Шоу не позволяет себе плакать. Солёные ручейки бегут по щекам. — Это моя подруга из отеля. У нас с ней много общего. — Соскучилась по мне? — Нам нужна Рут. — Беги! — Не думала, что тебя это волнует, Шоу. — Машина тебя прикрывает? — Похоже, кто-то пролез под забором. — Я вырежу этот дурацкий чип. — Я — твой, а ты — мой.

ПАН…

— Дешёвое бухло, одноразовый секс — и жизнь прекрасна. — Брось, Шоу, роль матери Терезы тебе явно не к лицу. Больно…

ДО…

— Настоящий кайф. — Ты меня уже достала своей чрезмерной опекой. БольноБольно…

РИ…

— Ты тоже не промах, Мэт. — Отвали, Шоу. БольноБольноБольно….

УМ…

— У тебя в штанах явно железный байк. — Катись уже, мамочка, а я хочу веселиться. БольноБольноБольноБольно… В Нью-Йорке идёт дождь, и по её лицу стекают всего лишь дождевые капли: горячие, солёные, неудержимые. Ведь Самин Шоу не плачет. Никогда не плачет.