Рождество в ложе номер пять

А на следующий день была зима. Началась она с рассветом, пока первые пышные снежинки укрывали мрачные крыши домов и тротуары. И если в нежном сумраке уходящей ночи виделось в снегопаде отдаленное, позабытое древнее колдовство, то утро принесло лишь белый ленивый свет, и удушающий холод укрепился в своих правах, а свежий воздух растворился в сугробах и вовсе. Морозный дух повсюду стоял так сильно, что случайному прохожему трудно было вдохнуть поглубже. По тонкому льду пробежала, поджав рыжий хвост бездомная собака. Какой-то толстый мальчишка тащил за матерью корзину яблок и нехотя, лениво жевал одно, покрикивая ей: - Помедленней! Помедленней! Женщина едва тащила на спине мешок куда потяжелее. По мостовой промчалась богатая повозка, послышались задорные девичьи смешки и отдаленный, тягучий запах горячего шоколада. Этим и был отвратителен холод - руки не слушались, горели, есть хотелось в два раза сильнее. Тоненькая девочка, пошатываясь от каждого дуновения колючего ветра, добралась до самой заброшенной и грязной подворотни, устроилась на каменном выступе у почерневшего чужого порога и почти с головой укуталась в изношенную шинель, что была не по размеру ее худеньким плечикам и служила как будто бы всем сразу. И домом, и одеялом, и девичьей шубкой. Девчонка задумчиво расчистила сбитыми ботиночками снег под ногами, подышала на раскрасневшиеся ладони, и принялась жадно поедать сухую булку, иногда оглядываясь по сторонам и прислушиваясь - девчонке хотелось обедать в одиночестве, чтобы никто не смог помешать ей проглотить новый кусок, возможно, последний на несколько дней вперед. Несколько голубей, белые и черные, выпорхнули откуда-то из-под просевшей крыши, взвились около девочки, покружили, и засуетились вокруг ее ног, молниеносно склевывая жалкие несколько крошек хлеба. - Еще, еще! - как бы просили они, воркуя и нетерпеливо хлопая нежными крыльями, опасливо, но с такой надеждой поглядывая на нее. У девчонки сжалось в груди. Самая вкусная, пропеченная четверть булки оказалось тот час мелко раскрошена и съедена птицами, но она кидала еще, звонко посмеиваясь и угрожая голубям зажатым в другой руке камешком. Но они не торопились отлетать. Как будто знали - Алекс его ни за что не бросит. О том, что выпал снег, да к тому же так много, Безымянный узнал куда позже. Глубоко под землей ему было совершенно безразлично, что же происходит на поверхности и который там теперь час. Когда он оставался в привычном убежище дольше обычного, стоило задуматься, день или ночь сейчас в открытом пространстве и сколько по счету репетиций и заурядных вечерних выступлений ускользнуло от его глаз. Эрик не торопился снова выбираться наружу по большому счету оттого, что ему частенько бывало там скучно и как-то своеобразно одиноко, в чем несомненно было отвратительно признаваться самому себе, и поэтому он был занят и еще раз занят чем угодно. Все лучше, чем постоянно появляться там, где никто не ждет твоего появления. Но с того самого дня, когда он позволил себе слабость заговорить с той странной незнакомой девчонкой, в груди Безымянного поселилось липкое, тяготившее, и вместе с тем удивительно необычное чувство, что его все-таки ждут там, куда он выбирался навести ужас и бездумный страх случайно заблудившихся в темных коридорах Оперы жеманниц, а так же "до смерти влюбленных" в них фраеров, отважных до первого вскрика летучей мыши. Там, где ему не привыкать было прятаться и защищаться, его теперь ждали. Кажется, ждали. Ждали игривые, грустные шоколадные огоньки глаз поедательницы конфет. Во всяком случае, Безымянный так и не сумел отделаться от чувства постоянного их присутствия наверху и ожидания, томительного ожидания его появления. Но он не знал, в действительности ли трущобный чертенок не прочь поболтать снова. Окольными путями Эрик сознавался себе, что самому ему не терпится коснуться смятых темных ее локонов снова... ..А сегодня в волосах Алексы, аккуратно заплетенных длинной косичкой, таяли крупные хлопья снега, и Безымянный убедился в том, что белое леденящее покрывало, укутавшее весь пылающий в ночных огнях Париж, не приснилось, не померещилось ему на открытом каменном балконе Оперы, где он очутился прежде всего, как выбрался из подвалов, и теперь дожидался малейшего шороха. Напротив, девчонка появилась так просто и тихо, что едва не обвела его вокруг пальца. Подумать только! Лицо Безымянного было привычно скрыто глубоким капюшоном иссиня-черной мантии и все той же белоснежной маской, зловеще напоминающей столетний человеческий череп. Итак, девчонка подкралась со спины и вежливо окликнула его. Его, замершего на мраморных ледяных плитах балкона в совершенном безразличии к пышному городу, что с каждой секундой неумолимо таял в алых морозных сумерках. - Господин Эрик! И вот теперь, пусть ненадолго, но он Эрик, он примет ненавидимое им имя, чтобы самую малость побыть кем-то иным, крайне разнящимся с тем самым Безымянным. - Господин Эрик! Все самое юное так живо и так настойчиво. Она снова позвала его, окликнула совсем рядом, и вот тогда мужчина обернулся, пытаясь изобразить кривоватое нечто, прежде задуманное как улыбка. Или что там делают при встречи с новыми знакомыми? - Можете пожать. Ах да, а он и правда забыл о этой весьма забавной формальности существ, обитающих там, внизу, где раскинулся огромный муравейник, некогда названный так смело - человеческий город. Он осторожно пожал протянутую замерзшую удивительно маленькую ладошку, и привычным внимательным, словно он теперь погрузился в изучение какого-нибудь камешка редкой породы, но отчужденным взглядом скользнул по раскрасневшемуся личику и тоненькой заснеженной косичке, и смешному под ледяным ветром одеянью. Наверняка досталось девчонке невесть от кого. Пожалуй, следует обойтись с ней помягче. Ну что же. Она так настойчива и доверчива. Хм. - Добрый вечер, милейшая почитательница музыки, - Безымянный отвесил почтительный шутливый поклон, и от мрачных темно-зеленых глаз не ускользнуло, как радостно и смущенно осветилось лицо этой бродяжки, и как в ответ она опустилась в коротком, идеально разученном реверансе. Как удивительно она не похожа на низкорослые грубые существ примерно проживших столько же лет, как и она. - Выглядите уж очень помято. Вы не заболели? Так долго не появлялись. И я боялась Вас искать. Безымянный знал, что Алекса не могла точно знать, как он выглядит сейчас, и это несколько грустное заявление повеселило его. Его лицо, как и прежде, надежно скрыто под маской, а мрачная пелена плаща укрывает несколько сутулую спину. Нет, она ровным счетом не может знать, как он выглядит,и никогда не узнает об этом! Она всего-то допытывалась, где он пропадал все эти дни. Безымянный приободрился, сработало его неизменное преимущество. Он изучил ее измученное бледное личико сиротки еще в тот вечер, но он остался для нее тайной. И тайной будет всегда. - - Как хорошо, что у тебя хватило ума не искать меня. Если тебя заметят, ты больше не сможешь здесь появиться. Никогда,- отозвался Безымянный, приоткрыв некогда заколоченную дверцу черного входа на балкон, в которую мог протиснуться сам, лишь низко опустив голову. В самом деле, Безымянного больше устраивали небольшие двери, ведущие в незаметные, будто крысиные ходы, потайным и самым быстрым образом позволяющие ему очутиться везде тот час, куда бы ему не захотелось. Грубоватая рука подтолкнула, и Алекса на ощупь последовала в один из таких каменных застенков. Хозяин масок исчез следом. - Простите, я... Девчонка притихла, и кажется, испугалась собственного голоса, невероятным образом наделавшего столько шуму в темноте округлого перехода. Дорога его, ей померещилось, пошла куда-то вниз. Она постаралась начать снова и потише. - Господин Эрик, я только.. Безымянный приостановился, и спустя мгновение сырые узкие стены коротко осветил огненный лучик света, прежде чем каменные своды безвозвратно погрузились во мрак. Но Александре хватило и той доли секунды, чтобы разглядеть белизну зловещей маски и тяжесть холодного взгляда под ней. Какие чужие, какие безумные глаза! Верно, сейчас он прогонит ее... - Лучше дай слово никогда не искать меня. Обещай не наделать глупостей. Их и без тебя в этих стенах творится достаточно. Она не видела, но слышала, как новый знакомый, кажется, вдохнул поглубже, как будто говорить ему не хотелось, но он делал большое усилие, чтобы.. - Обещаю, господин Эрик. Лишнее. Она сказала лишнее. Как же противно слышать это имя! И зачем он только открылся девчонке... - И прекрати так называть меня, в самом деле. Как будто..Как будто нет других названий. Он, конечно же, хотел сказать имен, но передумал и вышло несколько нелепо. Но в самом деле, откуда же Алекс знать все его прозвища и имена. И как хорошо, что она не знает их, и никогда не знала о нем до самого нечаянного знакомства. Все верно, Алекс относится к нему так непредвзято. Удивительно думать, что он для нее - обыкновенный человек. Обыкновенный. А значит, такой, как и все. Как удивительно. Совсем рядом послышалось виноватое бормотание девчонки. Как ей тогда обращаться к нему? Как ему нравится? Видит едва ли не первый раз, но так страстно учитывает его пожелания. В самом деле, необыкновенно. - Ты могла бы называть меня маэстро, - Безымянный сдержанно улыбнулся, но тут же неловко притих. Похоже, слишком самовлюбленно. Она не слышала его музыки. И никогда не услышит. - Маэстро? Это почему же? Вы все-таки музыкант. Я так и знала, знаете. Вы пишите музыку для этой Оперы? Я так и буду вас звать. Вы не обманываете меня. Вы самый настоящий маэстро. Всамделишный, вот. - Вот как. Всамделишный. И много Вы видели настоящих маэстро, мадемуазель, коль так легко судите? - Эрик беззлобно и глухо рассмеялся, но тут же жестом приказал девчонке вести себя потише. Они только что выбрались на прежний балкончик под самым куполом зала. Прийти вовремя на представление для Безымянного значило появиться, когда бессчетные огоньки свеч уже потухли, но внизу все еще царил тот приглушенный напряженный гул самых разнообразных голосов. О, всей кровью он чувствовал это нетерпение, это ликование, воцарившееся там, этажами ниже! - Когда нет недостатка в хлебе, они жаждут зрелищ. Ну так покажите, покажите же им!.. Безымянный вновь примолк на полуслове и взглядом предложил Алекс присесть, и только после опустился в кресло рядом, с самым вежливым видом несколько раз хлопнув в ладоши вместе со всем грохотом аплодисментов, что наконец сменил жужжание господских голосов. И что Алекс так восхищенно смотрит на него? Что такого он сказал? Что он делает такого, что заслуживает внимания? Неужели до сих пор он для нее обыкновенный?.. - Да, ты оказалась права. Я музыкант. Но я совсем не пишу для этой Оперы, нет. Ни строчки. Нисколько. Покупать или продавать музыку, это самая что ни на есть низшая лживость. Моя музыка не лжет. Я пишу, оттого что мне того хочется. Но мне приятно слышать, что ты считаешь меня всамделишным. Эрик говорил тихо, наклонившись к девчонке поближе - громкая, жгучая мелодия разлилась затаившимися стенами, и раздавалась чудесными переливами в каждом уголке. Девочка внимательно взглянула на спутника, плененная музыкой..Хотелось закружиться, хотелось танцевать! Как глупо что все сидят. Ах, до чего волшебны звуки! - Но разве Вам не хочется поделиться со всеми своим творением? Разве люди, что услышат Вашу музыку не обрадуются? Смотрите, они так рады там, другой музыке, внизу! Разве им не понравится то, что создаете Вы? Зачем же Вы всегда прячетесь в темноте? Такой одинокий. Чистые, юные глаза изумленно столкнулись с глазами усталыми и холодными, и Безымянному тут уж было не отделаться сухой парой слов. Как бы выразиться точнее? Как не запугать саму наивность своей прямотой, и быть может, грубостью...Ну вот, он уже печется о ней. Думай, Эрик, думай. - Видишь ли, Алекс. Многие люди, они думают совсем иначе. И музыку воспринимают по-другому. Сперва они видят, а уж потом слышат. И они найдут любую музыку самым уродливым рыком, сперва разглядев меня. Понимаешь, я не нравлюсь людям. Они считают, что музыка - она не для таких вроде меня. Я ошибка в твоем мире. И этот мир обходит меня стороной, а я обхожу его. Все просто. Девочка молчала и Безымянный больше не смотрел на нее, стараясь доказать самому себе, что ничуть не встревожен начавшимся разговором. О всемогущие жестокие боги! Как давно столь серьезно он ни с кем не говорил! - Но..Неужели Вы не боретесь? Ведь это несправедливо! - В детском шепоте послышалось явственное негодование и недовольство судьбой, на что Безымянному оставалось только жалко ухмыльнуться. - Если ты не заметила, жизнь вся состоит из несправедливости и одиночества. Вот ты, ты тоже одинока. Иначе зачем тебе приходить сюда, зимой, когда так холодно и лучше всего быть дома, пить горячий шоколад и смотреть книжки с картинками. Ты одинока, как бы не отпиралась, и это несправедливо. Это и есть жизнь. Секунду ему казалось в больших глазах девчонки блеснули жгучие, детские слезы. О, Эрик не забыл, какие горькие эти слезы на вкус, он совсем не забыл этого, только что ему до этой побирушки? Верно. Пусть плачет. Пусть взрослеет. Но к его удивлению Алекс не пустила и слезинки. Напротив, когда он снова решился перевести взгляд, прикованный к пестрым танцовщицам, на девчонку, оказалось, ее щеки полыхали, но она улыбнулась ему грустно и спокойно. Эрик совершенно смутился. О, как же он уязвим перед этим несносным ребенком! Горячий шоколад? Алекс очень удивилась. Она однажды пробовала только чашечку кофе. Маэстро знаком с.. (и тут девчонка назвала имя, конечно же, совершенно незнакомое Эрику) Мадам уже однажды угощала ее. И непременно угостит еще, ведь она будет помогать ей каждое воскресенье в будущем году. Похвально, весьма похвально. Вот и все, что могу заметить Эрик. Но чем же она занята теперь? Девочка потупила взгляд. А потом выдала нечто невнятное о службе на одну мадемуазель да про уборку съемных комнат мадам..(это имя так же ни о чем Эрику сказать не могло). И больше о заработке они не говорили. - Кто это, Маэстро? Вы знаете ее? - тоненьким пальчиком девчонка указала на прекрасную даму. Кажется, она заняла на сцене главное место, и вся музыка, все песни, все внимание тоненьких девушек-фрейлин принадлежало ей и ее удивительному наряду. По крайней мере, Александра еще никогда не видела столь чудно украшенного платья и шляпки. Ах, как ей захотелось разглядеть его поближе! Безымянный безразлично кивнул, Алекс, конечно, позлило, что он не разделяет ее восхищения. И наконец, кто же она?.. - Хм. Она что-то вроде главной декорации на сцене. Певичка, заполучившая практически все важные роли в будущем году. Какие только сама пожелала. О ней мне известно лишь, что она частенько задирает нос и частенько балуется виски со льдом. Но Опера ей прощает. Все потому что публика ее обожает, и заменить будет трудно. К тому же, она кишки выпустит любому, кто осмелится...Впрочем, она пустышка. Но я многотерпелив. Вот глупый, думала Алекс, не смея оторвать глаз от чудесной дамы. Наверняка, просто злится, что она поглощает все внимание зрителей! Но здесь ей становилось так жалко Эрика. Ведь его музыка, должно быть, красивее любого ее платья...