Четыре стадии жизни.

У психолога в кабинете было тепло. И чай вкусный. Елена Михайловна смотрела на меня, улыбаясь. А я не улыбалась в ответ. Где-то неподалеку шастал Евгений, на которого внимание мы не обращали. В кабинете царила тишина, прерывающаяся лишь завыванием ветра за окном. Стрелки часов двигались в сторону VII. Всегда нравились римские цифры. И надписи на латыни. Тайные вещи. Под лопаткой у меня набита татуировка. Ничего особенно. Обычная рыбка-клоун. И для меня она ничего не значит. И смысла в себе никакого не несет. Скорее всего, это обычный подростковый бунт против системы. А еще за волосами спрятан проколотый хрящик уха. Под варежками и длинными рукавами сбитые костяшки. А на животе синяки от слишком грубых прикосновений отца, оставленные во время той попытки использовать меня. Мозоли на ногах от неудобной обуви. И изодранные жесткой мочалкой запястья. С которых так и не удалось стереть чужие метки. Пришла сюда я не сама. Притащил сын психолога. Все еще надеясь поговорить со мной о моих проблемах. Я. Не. Хотела. А Елена Михайловна держала свое обещание. О неразглашении информации. И ничего не рассказывала даже ему. Так что я чистый лист. На котором смогли заметить черные пятна непонятного происхождения. Это даже не обещание. А правило, которое нельзя нарушать. Хотелось сложить на груди руки. Но помнила о том, что это жест показывающий закрытость. И сидела, откинувшись на спинку дивана, сложив руки на коленях. Евгений узнал о том, во сколько заканчиваются наши сеансы. И удивленно уставился на меня. Я не смогла заглушить смешок. Дом. Мой настоящий дом остался позади. Из которого мы уехали, когда мне было 5. Друзья забылись, а черный кот, которого сдали в приют, уже, наверное, умер. С собой его брать запретили. Письма не доходили до адресатов и возвращались обратно. Скорее всего, они слишком долго лежали на почте и их отсылали обратно, намекая на то, что никому не интересны мои дела. Ненужная бумага сжигалась в камине, что стоит на даче. Я подумываю переехать туда. И сжечь там еще парочку писем, что хранятся в коробке «важное для меня». На глаза навернулись слезы в тот момент, когда я услышала об отце. Но потом я поняла, что слезы навернулись лишь в воображении. Хотела возразить и поняла, что сына психолога рядом уже нет. Стало немного одиноко. Я не ответила. По глазам все стало ясно. В которых не было слез. Сеансы. Когда я первый раз пришла, робко постучав в дверь, я думала, что не стоило вообще этого делать. Но психолог уже усадила меня диван и предложила чаю. Первые сеансы были наполнены слезами, завываниями. В кабинете психолога ты можешь кричать во все горло, и ничего против этого тебе не скажут. Только внутренний голос что-то шепнет про то, что это ненормально. И ты прекратишь. Позже слезы кончились, и начались спокойные разговоры. Иногда тишина надолго занимала кабинет, не раздражая и не давя. Умиротворяя и заставляя задумать о своей жизни. Сформировать слова. — Я ушла из дома и живу в кафе, в котором работаю. Я выключила телефон, чтобы никто не мог до меня дозвониться. Я обхожу свой дом стороной. Мне больно спать на животе, потому что синяки не проходят. Руки уже болят оттого, что я пытаюсь смыть чужие прикосновения. Я не высыпаюсь. И веду монолог в своей голове, думая о собственной жизни. Я постоянно размышляю об отце, который когда-то был нормальным. И меня все чаще волнует то, что я не могу назвать его папой. Когда я засыпаю, мне снится темнота. Которая будто живая. И она насмехается надо мной. И душит. Топит в себе. Послышался судорожный вздох. Сын психолога пришел не вовремя и заставил меня подпрыгнуть. Последнее было опять же лишь в воображении. Но время сеанса подошло к концу, поэтому я кивнула головой, закинула лямку рюкзака на плечо и проскочила мимо Евгения. На улице было темно и холодно. Не Антарктида, конечно, но все же. Шла и не понимала. Зачем сын психолога там ошивался? Набирался опыта у матери? Или просто пытался что-то узнать обо мне? Что совсем уж напрягало и заставляло вскидывать бровь, недоумевая.

***

Дойдя до кафе, довольно улыбнулась про себя, проходя внутрь. Скрылась в небольшой комнатке отдыха, которую мне добросердечно выделили на ночное время, веря в легенду «зарплата маленькая, за квартиру платить нечем, а с родителями не общаюсь». Вот и провожу тут время. Но жаловаться не собираюсь. Не на улице и на том спасибо. Включила телефон и он тут же звенькнул. СМС. Удивленно вздохнула и открыла сообщение с незнакомого номера. «Догадывался, что именно сегодня включишь телефон. Не зря про это заговорила. Надеюсь, ты не против, что Елена Михайловна дала мне твой номер. Перепиши, кстати, мой. И купи новую сим-карту, мой тебе совет. Евгений» Умный какой. Купи. И зачем он вообще написал? И номер мне его не нужен. Но я все равно достала ручку и в уголке тетрадки начеркала цифры, подписывая, кто же это такой. Сын психолога. Догадливый все же какой. Наверное, не зря психолог. А может, он вообще проник в мою голову, заставил сказать все то, что я сказала. Включить телефон. Переписать его номер. И ответить на звонок. — Ты нормально добралась? — А-э-э-э-э… И опять я не могу ему нормально ответить. Нормально. Раз ответила, то жива. Телефон, вроде, сама включила. На том конце провода раздался смешок, который заставил нахмуриться и сморщить нос. Любит над людьми насмехаться? Психологом еще себя называет. Наверняка из тех, что после сеансов идут в бар с друзьями и обсуждают чужие проблемы, насмехаясь над ними. Мол, смотрите, какие глупые заботы, готовы бросать деньги на ветер, думая, что им нужна помощь специалиста. — Завтра воскресенье. Сходим на каток? Нормально поговорим. Если ты не захочешь что-то рассказывать, то я не буду заставлять. Просто развеешься. Ты соглас…? — Да! Слишком поспешно ответила, прикусывая тут же язык. Дура. Просто на меня так подействовали его слова про каток. Я только думала об этом, и теперь есть возможность покататься. Деньги, пожалуй, найду и на прокатные коньки. На том конце провода облегченно как-то выдохнули. И по голосу я поняла, что парень улыбается. Своей улыбкой с ямочками. — Ну и хорошо. Тогда завтра в… В два встретимся у катка. Буду ждать столько, сколько нужно. Спокойной ночи, Алина. Мое ответное пожелание полетело в пустоту. А на губах расцвела улыбка. Я не утратила возможность искренне улыбаться пустякам. Но потом мысль о том, что он всего лишь помогает бедному и несчастному подростку заставила снова уйти в себя, насупившись, как воробей. Глупая, обрадовалась жалости. Захотелось тут же перезвонить и отказаться. Сказать, что есть дела. И ничего не выйдет. Но вместо этого просто выключила телефон вновь, падая на диван и утыкаясь носом в подушечку. А что если не жалость? Вдруг я и правда интересна ему и он хочет… Поговорить. Очередной пациент. Ах, ну да, они же не психиатры. Клиент, а не пациент. Но это ничего не меняет. Жалость. Когда в классе меня все избегали, я была «влюблена» в достаточно популярного парня на год старше. Типичность. Он меня не замечал, как и все прочие. А я и не пыталась выделиться. Но однажды случилось то, что перевернуло мою спокойную жизнь. Меня унизили перед классом моим и его. Всем было смешно. Уже и не помню, что это было, наверное, что-то не шибко важное. А он стоял спокойный. Даже не улыбался. А позже начал общаться со мной. Гуляли, веселились. Я отвлеклась от всех проблем. А когда призналась, то увидела его ошарашенный и виноватый взгляд. «Прости, ты просто вечно одна и тогда тебя опозорили. Мне стало тебя жалко, хотел помочь. Но я не думал, что ты меня полюбишь. У меня девушка есть, прости.». Детское сердце разбилось на тысячи осколков. Ненавижу. Жалость.