Старый добрый финал (a good old-fashioned happy ending)

— Эй. Попробуй макароны, готовы? Джон просовывает между Шерлоком и микроскопом шумовку с одним-единственным бантиком фарфалле. Шерлок поднимает на Джона бровь: «Что, другого времени не нашёл?», но Джон просто терпеливо ждёт, и в конце концов Шерлок берёт губами бантик и втягивает в рот. В любом случае, они оба знают, что Шерлок не смотрит на что-то важное, это просто грязь, которую он подобрал во время их вечерней прогулки по Ридженс-парку, потому что она показалась ему слишком известковой. — Al dente, — говорит Шерлок, зная, что Джон оставит макароны довариться. — Что ты делаешь? — Феттучини альфредо. — Это фарфалле, а не феттучини. Джон машет рукой и отходит к плите. — Ну, значит фарфалле. Мама готовила это каждую зиму поближе к Рождеству. Макароны-бантики, домашний соус альфредо, сушёные томаты и шпинат. Она говорила, они оживляют зиму и прогревают кости. Шерлок наклоняется снова взглянуть на образец грязи, но в этот момент Джон кажется ему гораздо интереснее, чем грязь. Ничего удивительного. Джон как самая интересная особенность квартиры 221б — это стандартное положение вещей. Шерлок отворачивается от образца, встает со стула, подходит к Джону и кладёт подбородок на плечо, наблюдая за кипящей кастрюлей с макаронами. На соседней конфорке разогревается гладкий белый соус альфредо. Он выглядит жирным, нежным и насыщенным, и рот Шерлока наполняется слюной. — У нас не было таких традиций, когда мы были маленькими, — говорит Шерлок. — Это довольно мило. Джон смеётся. — Я бы не назвал это традицией, правда. Она просто готовила это, но это не то что… не знаю. Печь рождественское печенье, украшать квартиру или ходить на ночную мессу. Вы не делали ничего такого в детстве? — Наша мамочка — физик-ядерщик, конечно, мы не ходили на мессы, — фыркает Шерлок. — И если помнишь с прошлого года, она действительно ужасно готовит. Джон снова смеётся, и Шерлок опускает руки ему на талию и прижимает Джона к груди, чтобы чувствовать этот смех всем телом. — Она не так уж и плоха. — Джон, она поставила на огонь ветчину. Он снова чувствует, как вздрагивают Джоновы плечи, и пытается удержаться от смеха. — Она также сказала, что это был эксперимент. Понятно, откуда ты этого нахватался. Шерлок негодующе хмыкает, но признаёт, что, возможно, ослабляет эффект поцелуями в шею. — Я никогда не жарил ветчину. Готовить меня учила бабушка, а она больше, чем просто компенсировала кулинарные неудачи мамочки. — Может, нам стоит сделать это традицией, — предлагает Джон. Он ещё раз мешает пасту и перекладывает шумовкой в кастрюлю с соусом. — Достанешь из холодильника шпинат и сушеные томаты? Шерлок медленно отрывается от Джона, позволяя ему чувствовать каждый отделяющийся от тела дюйм, и отходит к холодильнику. Джон очаровательно вздрагивает. — Хочешь сделать жареную ветчину рождественской традицией? Уверен, мы можем попробовать все возможные варианты, даже самые фантастические. — Он думает об украшении квартиры миссис Хадсон и поцелуях со вкусом сахарной пудры. Думает о «Щелкунчике» и воображаемых поцелуях на сцене — может, в следующем году он придумает, как воплотить их в жизнь. Думает о маленькой тайной коробочке, спрятанной в комоде, об обещаниях, заверениях и надеждах. Это те праздничные традиции, которые Шерлок хочет сохранить вместе с Джоном. — Ты имеешь в виду, трахаться у камина? — хихикает Джон, и Шерлок вспыхивает и хихикает тоже. Он не совсем это имел виду, но секс был действительно необыкновенным. Шерлок кладёт шпинат и томаты на стол и снова вешается на Джона. — Может быть сложновато, когда мы будем дряхлыми и девяностолетними. Ох. Ох, ох, ох. Сердце Шерлока уходит в галоп, и он слегка отодвигается от Джона, чтобы тот ничего не почувствовал. Пусть они и говорили о традициях, но Шерлок настолько ошеломлён будничным тоном, этим «мы будем девяностолетними», что во рту пересыхает, а пульс начинает бить в барабан и крушить вены. Джон сказал это так просто, как общеизвестную истину, что когда-нибудь им будет по девяносто и они всё ещё будут вместе, и Шерлоку так сильно, отчаянно этого хочется. «Не сдавайся прямо сейчас, — говорит он сам себе. — Не реагируй. И определённо не реагируй слишком бурно». Когда голос к нему возвращается, он не спрашивает Джона, имел ли тот в виду именно это, а просто говорит: — Ты никогда не будешь дряхлым, не смеши меня. Джон мешает овощи в макаронах и прибавляет огня, в последний раз нагревая всё блюдо сразу. Потом кладёт ложку, разворачивается в Шерлоковых объятиях и целует с преувеличенно смачным звуком. — Надеюсь, что когда-нибудь стану, — легко говорит он. — Старым, скрюченным и сморщенным. Я, наверное, буду самым ворчливым старикашкой в Лондоне. Думаю, мне понравится. Он целует Шерлока снова, на этот раз гораздо серьёзнее, и ответ Шерлока получается невнятным. Джон пробовал соус, и это потрясающе: горячий рот со вкусом чесночного пармезана и оттенком мускатного ореха. Когда Джон его отпускает, Шерлок выпаливает первое, что приходит на ум: — В Сассексе. — Ты о чём? — Ты будешь самым ворчливым старикашкой в Сассексе, — поправляет Шерлок. Он уже видит внутренним взором Джона, ворчащего из-за сада и бардака в кабинете; Джона, шатающегося вокруг маленького старого уютного дома, до краёв наполненного осколками не зря потраченной совместной жизни. — Я хочу уехать из города, когда-нибудь, наверное. На пенсию. Буду держать пчёл. Ты сможешь писать ужасные книжки. Может, заведём собаку. Какое-то время Джон смотрит на него, а соус на плите начинает кипеть, и Шерлок с внезапной болью в животе пытается понять, не зашёл ли он слишком далеко. Они говорили о совместных традициях, и Джон сказал «девяностолетние», но, возможно, Шерлок сказал слишком много, мечтал слишком о многом, выплеснул сразу слишком много деталей, и планов, и идей. Он пытается сохранить выражение лица спокойным и нейтральным, но тут Джон внезапно поднимается в его руках и целует ещё раз, с чувством. — Думаю, мне понравится, — говорит Джон. — Пчёлы и книги в Сассексе. Великолепно. И Джон разворачивается обратно к макаронам, оставляя Шерлока моргать ему в затылок, с колотящимся в горле сердцем и руками, дрожащими вокруг того места, где только что был Джон, кипя самым приятным в жизни волнением.