Codependency

Следующий день Эйден почти полностью провёл в работе, лишь единожды выйдя из дома за съестным, лекарствами и до банка, удачно обнаруженного на соседней улице. Разблокированные средства показались ему смешными по сравнению с теми, что предоставил в его пользование Найджел, но художник счёл необходимым всё-таки расплатиться ими во всех посещённых магазинах. Он понимал, что оказывает соседу неоценимую услугу хотя бы тем, что позволяет ему жить в своей квартире, однако это вовсе не оправдывало необходимости садиться на чужую шею. Пусть даже та, судя по всему, вовсе не испытывала недостатка в финансах. Несмотря на своё постоянное присутствие в квартире, Найджел оказался на удивление приемлемым сожителем - он не поднимал недавних, не самых приятных тем, не задавал лишних вопросов, не поддерживал бессмысленных для себя бесед, не придирался к обстановке и в большинстве своём либо спал, либо смотрел телевизор. Если ему надоедали оба эти занятия, то он молча следил за работающим Эйденом, пока художник, так и не привыкший к его странному вниманию, не додумался развернуться и сесть к нему спиной. Тогда Найджел наблюдал уже за содержимым мольберта, и Эйдену едва ли не впервые стало неудобно за то, что выходит из-под его руки. Пусть он не услышал и слова критики или насмешки, однако догадывался, что Найджел вряд ли считал его работы каким бы то ни было искусством - просто по неизвестным причинам оставлял своё мнение при себе. Его непрофессиональная оценка вряд ли имела значение, и тем не менее... Художнику было неуютно. В особенности завершать тот самый эскиз раненого волка, в то время как Найджел внимательно наблюдал за каждым вносимым штрихом. Они оба не вспоминали вслух об инциденте в “Городе Счастья” и связанных с ним происшествиях, и Эйден предпочёл оставить уже бессмысленные обсуждения, малодушно надеясь, что всё это поскорее забудется и не будет больше подтачивать его доверие, держащееся на обещании. Он устал пытаться разбираться в далёких от него вещах, которые куда безопаснее было оставить в стороне, дабы не увязнуть по горло в качестве соучастника или “своего человека”. Найджел никуда не выходил, никому не звонил и сразу заверил, что его телефон не отслеживается, а значит, всё должно было быть тихо до последнего дня сожительства. Впрочем, в город Эйден всё равно предпочитал выходить в бейсболке, один раз даже поймав себя на том, что неосознанно оглядывается и ищет подозрительные или повторяющиеся лица. Так прошло ещё несколько дней - рана Найджела была давно зашита, а сам он медленно, но верно поправлялся. Эйден, ушедший с головой в работу над новеллой, привык к его присутствию и почти избавился от неизбежного стеснения, возникавшего при постоянном наличии постороннего человека. Он даже смирился с частым безмолвным наблюдением за своей работой, и, дабы хоть немного избавиться от напряжённой тишины, начал инициативно навязывать разговоры ни о чём - о музыке, о достопримечательностях, о забавных случаях в жизни, о любимой еде, о своих путешествиях и обо всём, что только приходило ему в голову. Найджел говорил очень мало, чаще - слушал, но в целом, несмотря на прямоту и неотёсанность в некоторых вопросах, в своей манере поддерживал попытки наладить контакт и даже перестал казаться отталкивающим. Он никогда не рассказывал о себе и своём прошлом, а Эйден, хотя и имел немалое любопытство, не спрашивал. Уязвлённым волком с нотками подходящей повадкам зверя грубости Найджел нравился ему куда больше, чем деятелем криминальной сферы с сомнительным доходом на чужой беде. Да, он не всегда уместно шутил, отпускал намёки и колкости, мог огрызаться и говорить в лицо обличительные, неприятные вещи, однако он же делился с юношей рассказами о городе и местами, которые было бы целесообразно посетить творческому человеку. Он же обещал по выздоровлению сводить Эйдена в какую-то закрытую церковь с волками, на крышу Дворца Чаушеску и концертный зал со сложным названием - это помимо обещанного номера в отеле. Художник пытался намекнуть, что передряга с Дарко вряд ли стоила таких затрат даже с учётом всех оправданных факторов риска, но Найджел, как оказалось, очень плохо принимал возражения. И Эйден, до сих пор не определившийся со своим отношением, условно (а значит, неокончательно) согласился. В конце концов, он не видел ничего плохого в том, чтобы пару раз пройтись по Бухаресту в компании своего соседа. Который, к тому же, стал открываться ему с другой стороны, показав неплохое знание художников Национального Музея Искусств. И хотя он спутал несколько фамилий, приписав пару произведений совсем другим авторам, Эйден посчитал совсем необязательным делать на этом акцент. После очередного разговора об оружии (Найджел мог подолгу рассказывать об огнестрельном с присущей ему небрежностью, и, кажется, даже удивлялся наличию у собеседника хотя бы минимального понимания), художник стал ловить себя на мысли, что если бы встретил его при других, более мирных обстоятельствах, то, падкий на всё необычное, вполне мог бы проникнуться к нему чем-либо вроде приязни или симпатии, как бывает у обычных людей после знакомства и обнаружения общих тем. А ещё - обязательно бы набросал с него несколько портретов, потому что теперь, постоянно присутствуя рядом, находил черты его лица по-настоящему волчьими. И, следовательно, не мог не обращать на них внимания - ведь он, всё же, посвятил этим животным едва ли не большую часть своей жизни. Примерно через неделю Найджел впервые попросил Эйдена нарисовать ему картину, и как большинство его неожиданных фраз эта просьба поставила художника в тупик. Он, только пришедший из магазина и выкладывавший на стол купленные на обоих продукты, едва ли не выронил из рук мешок, из которого тут же высыпалась мелочь вроде глазированных сырков и сигаретных пачек. - Когда о тебе помнят, Эйден, это чертовски охрененно, - ещё более не к месту сказал мужчина чуть погодя, тяжело наклоняясь и беря в руку одну из красных “Мальборо”. Художник не нашёлся с ответом и смог только растерянно улыбнуться, на что вновь получил внимательный взгляд с отсутствием каких-либо эмоций, что так отягощало их и без того проблематичное взаимопонимание. Найджел, вновь перескочивший на первую тему, попросил нарисовать ему Бухарест - притом так, чтобы Эйден сидел впритык к его дивану и работал, фактически, под присмотром, дабы ни одна из деталей процесса не оказалась случайно упущенной. - Я давно хочу спросить, почему ты постоянно за мной смотришь, - уличил момент для своего вопроса юноша, садясь на табурет по-турецки и зажёвывая шоколадный пончик из кофейни в квартале от дома. - То есть, за моим рисованием. Мужчина ожидаемо не изменился в лице и даже не подумал отвести взгляд. - Мне нельзя? - Вовсе нет, что ты, но это… согласись, странно, - Эйдену пришлось улыбнуться, чтобы его слова не прозвучали обвинительными. - За всё время нашего знакомства я бы никогда не подумал, что ты интересуешься чем-то подобным. Нет, Доменико Венециано, Лоренцо Лотто, Рубенс и Рембрандт - это понятно, но чтобы какой-то AWG из комиксов о.... - То, как ты водишь карандашом по бумаге или кистью по холсту, умиротворяет, - спокойно перебил его Найджел, прикрывая глаза и затягиваясь сигаретой. - По крайней мере, мне не хочется разбивать лица о стены. И думать о том, что у меня в боку залатанная дыра до самых рёбер, благодаря которой я давно мог бы отъехать. Эйден предпочёл свой пончик более подходящим объектом для рассматривания и неопределённо пожал плечами, в то время как Найджел решил закончить недосказанное спустя новый глоток дыма. - Если всё ещё грызёшься, утешься мыслью - ты спас жизнь. Мало кому нужную, но всё-таки. - Так мои работы ещё никто не оценивал, - заметил слегка опешивший художник, и их беседа вновь плавно соскользнула с противоречивой темы, перейдя в его монолог. Он рассказывал о том, как гонял мяч с очередной сворой детей, фотографировал какую-то семейную пару возле ретро-автомобиля, выиграл в уличном дартсе десяток воздушных шаров, подарил их маленькой расстроенной девочке и почти забрал с собой бродячего щенка, оказавшегося в конечном итоге очень даже домашним; Найджел слушал его как и всегда, не перебивая, изредка кивал и почти незаметно улыбался уголком губ, что было, как показывал постепенно копящийся опыт, верхом его эмоций. А после Эйден безотлагательно начал рисовать ему картину, уместившись на краю дивана и оправдав такую поспешность вдохновением, навеянным недавней прогулкой. Найджел, растянувшийся за его спиной, не возражал - он, лёжа на здоровом боку, предавался молчаливому созерцанию. - Это займёт дня два, три или четыре, - предупредил его художник, удобно устроившийся вполоборота с арсеналом карандашей и бумаги для эскизов. - Если мне не придут заказы от издателя. Извини, если что, но я не могу отказать ему в срочности - мы всегда работаем на дедлайнах, за что, кстати... - Не знал, что на этом вообще можно прокормиться, - опять перебил его Найджел. Юноша, выдохнув, как и зачастую до этого не стал завершать предыдущую фразу, а продолжил ответом на новую. - Тяжелее всего в самом начале, когда ты стоишь с дипломом и понимаешь, что помимо тебя таких ещё половина сотни. И это ведь только из твоего колледжа. Но мне повезло, моя страсть к волкам оказалась по вкусу издательству, а теперь я путешествую и рисую в своё удовольствие там, где захочу. - Собираешь приключения на задницу, - исправил Найджел, и художник, не выдержав, рассмеялся. - Ну, это только в Румынии. Дальше он делал набросок пейзажа из собственной головы, привычно развлекая себя по большей части односторонними рассказами, пока мужчина вдруг не протянул к бумаге руку и не поймал верхний конец его карандаша. Эйден удивлённо обернулся и отвёл грифель от холста, дабы избежать лишних штрихов, вскинул брови в немом вопросе и заранее оградился улыбкой. Найджел приподнялся на локте, указал кивком на работу и придвинулся ближе, дабы доставать до мольберта без усилий. - Покажи, как ты это делаешь, - была его просьба, и изумлённый художник даже забыл отвести взгляд. - Что? Я сказал это по-румынски? Обыкновенный тон Найджела почти не отличался от раздражённого, а потому Эйден, воспринявший его слова именно как недовольство, поспешно замялся, отрицательно помотав головой в ответ. Когда его заводившийся с пол-оборота сосед начинал демонстрировать неудовольствие или, что ещё хуже, злиться, художник чувствовал себя необъяснимо подавленным, словно кто-то наступал ему на грудь и мешал нормально дышать, оставляя только оправдания и готовность поскорее загладить углы, пока не грянуло что-нибудь нехорошее. Эйден ещё не знал, что именно может “грянуть”, однако чувствовал, что узнавать об этом эмпирическим путём совершенно не стоит - в такие моменты Найджел всем своим видом демонстрировал ощутимую угрозу даже будучи физически уязвлённым. - Возьми карандаш нормально, - нашёлся, наконец, художник, сглотнув комок в горле и обратившись вниманием к холсту. - Вот так. Мужчина взял карандаш, и Эйден обхватил его чуть выше, сжав широкую ладонь в своей. Это было необычно для них обоих, но Найджела, казалось, не смущало абсолютно ничего - он терпеливо ждал дальнейшего, в то время как юноша мирился с двойственностью своих ощущений. - Давай набросаем мостовую, - неуверенно улыбнулся Эйден, ведя чужую руку к нижнему краю рисунка. - Не дави, от такой силы карандаш либо сломается, либо порвёт холст. И не держи его под прямым углом, вот… так. Да, верно. Найджел совершенно не старался и, казалось, даже не запоминал скрупулёзно объясняемых ему деталей, поскольку художник несколько раз повторял ему одно и то же. В конце концов его рука задрожала, он ощерился и, выматерившись, отдёрнулся, а слегка разочарованный Эйден, уже привыкший к такой нестандартной форме рисования, молча отвернулся и поднялся за лекарствами. О том, что всё-таки значило это “грянуть” художник узнал спустя ещё пару дней, когда Найджел впервые вышел с ним на улицу до закусочной с полюбившимися им обоим пончиками. Эйдену пришлось заранее сходить до магазина и выбрать ему футболку, дабы приметная рубашка с таксами не выдала своего владельца, и за это, кстати, мужчина впервые за всё время сказал ему вслух “спасибо”. Но что и могло по-настоящему выдать Найджела, так это вовсе не одежда, а его поведение. Они с Эйденом устроились на улице за небольшим трёхместным столиком, ожидая кофе - юноша привычно что-то черкал в блокноте, грызя один из заострённых концов своей серебряной подвески, а Найджел курил, мрачно взирая по сторонам. В этот момент, когда кофе задерживался уже на целых десять минут, а народу в закусочной всё прибывало, свободное место за их столом решил занять молодой человек, набравшийся наглости заглянуть в скетчбук Эйдена и рассмеяться бегло просмотренному. Он что-то быстро протараторил, но художник не понял румынского и повернулся к Найджелу, дабы попросить перевести - и именно тогда в очередной раз ощутил необходимость срочно менять тему или, что было бы только разумнее, дислокацию. Мужчина напрягся и смотрел на незнакомца до того выразительно, что Эйден на месте последнего наверняка бы очень вовремя вспомнил, что забыл купить какую-нибудь мелочь на другом конце улицы, а ещё лучше за пару автобусных остановок в абсолютно любом направлении. - Что-то не так? - решил всё-таки поинтересоваться художник, сворачивая блокнот и убирая его в наплечную сумку. - Кому-то, видимо, стали жать его невъебенно крутые яйца, - затянулся Найджел, не переставая сверлить взглядом ухмыляющегося парня. - Будут идеи, кому? - Может, больше не было свободных мест, народу здесь достаточно много, - неуверенно предположил художник, чувствуя себя крайне неуютно из-за непонимания причин назревающего расхождения во мнениях. - Сейчас вмиг освободится одно. - Мы можем попросить упаковать наш заказ с собой и поесть дома, чтобы не… - Или этот членосос может лишиться глаз и отправиться плавать в черном пакете, - опять влез посреди его слов Найджел, в голосе которого стали появляться нехорошие нотки. Коротко переглянувшись с Эйденом, он навалился одним локтем на стол и наклонился к незнакомцу ближе, ткнув зажатой меж пальцев сигаретой практически тому в лоб. Молодой человек имел неосторожность выказать своё неудовольствие, и Найджел что-то очень терпеливо сказал ему в ответ - увы, вновь на неизвестном художнику румынском. Предчувствуя неладное, Эйден переводил взгляд с одного участника неизвестного конфликта на другого, пока, Найджел, наконец, не зажал сигаретный фильтр в уголке рта и не отклонился назад, обманчиво-сдержанный. Чтобы через данную тем самым фору опрокинуть стул незнакомца одним пинком, вскочить, прыгнуть сверху и ощутимо приложить того головой об асфальт - раза четыре, не меньше, а затем, подняв за шиворот и протащив так несколько шагов по земле, - о стену и металлическую трубу. При этом он ни на секунду не изменился в лице, даже когда заносил кулак и отпускал после ударов тихие, вкрадчивые комментарии. В закусочной начался переполох, Эйден вскочил и пытался успокоить сперва, закономерно, Найджела, затем - толпу, неуверенно прося обойтись без полиции и объясняя поведение мужчины обыкновенной дружеской перепалкой. Его не слышали и в конечном итоге вовсе оттеснили назад, зажав меж одним из столов и клумбой, потому как менее всего оба участника драки (точнее - избиения) походили сейчас на друзей. Случайно подумав о том, что этот незнакомец мог быть кем-либо из тех, от кого они скрывались уже вдвоём, Эйден заволновался и попытался пробиться поближе к месту развернувшейся потасовки, дабы вмешаться и остановить компрометирующие действия. Найджел закончил избиение только после отдалённого звука сирен - и именно тогда художнику удалось, наконец, к нему пробиться. - Какого чёрта?! - налетел он на мужчину, проталкивая того вглубь какого-то подъезда и рывком захлопывая за собой дверь, в которую тут же попытались вломиться осмелевшие посетители закусочной и подключившиеся прохожие. Побитый лежал у первых ступеней лестницы и пытался отползти, продолжая невнятно мямлить одно и то же слово, а Найджел взирал на него сверху вниз, с интересом склонив голову набок. Он даже не сразу отреагировал на Эйдена, видимо, поглощённый размышлениями о дальнейшем, но когда всё же удостоил его своим вниманием, то неожиданно довольно улыбнулся. - Об этом я мечтал почти две недели, - прокомментировал он с редким благодушием, указав ладонью на свою жертву. - Релаксация получше йоги, мятного чая и травки. - Найджел, полиция, - встряхнул его за плечи взбудораженный художник. - Ты хоть понимаешь? Ты… Договорить ему не дали - схватили за предплечье и утянули наверх, а после отпустили и устремились по лестнице до самой крыши. Эйден плохо представлял, откуда в Найджеле находилось столько сил, но в конечном итоге заключил, что за столько времени его рана вполне могла затянуться. Последнюю неделю они даже не накладывали никаких повязок, а дальнейшее лечение и вовсе лежало на плечах самого мужчины, так что… - Ты как прыгаешь - далеко? Вопрос застал Эйдена врасплох, особенно когда он понял, что прыгать придётся меж крышами домов, не внушавших доверия даже своим тесным расположением. - Вообще-то не… - Придётся учиться, художник, - прохрипел ему на ухо Найджел, не дослушав, и после мерцания красно-синих мигалок в одном из переулков внизу из подходящих вариантов оставалось только согласие. В первый раз он не обошёлся без помощи - Найджел поймал его поперёк спины почти в последний момент, однако после двух, трёх и более проёмов стало проще - более того, Эйден разглядел в этом немалый азарт. Вот только если бы полиция оказалась ряжеными людьми без желания привлечь их по ряду статей, он чувствовал бы себя куда спокойнее и, возможно, нашёл бы эту своеобразную разминку развлечением, полным экстрима и острых ощущений. Из-под их ног разлетались перепуганные птицы, крики позади становились тише, как и звуки полицейских сирен, заходящее солнце слепило, отражаясь от крыш, и мешало хоть как-нибудь ориентироваться; крыши, к слову, были везде - направо, налево, разной высоты, прохудившиеся и нет, с лестницами и без, но Найджел не останавливался ни на одной из них, всё ещё умудрявшийся каким-то образом выбирать дорогу. “Ну да, он же местный”, - напомнил себе художник, в очередной раз принимая протянутую в помощь руку и поднимаясь на пару метров вверх по кирпичной стене. Осознание всей серьёзности этого приключения ещё не успело настигнуть его и заставить подумать о весьма неутешительных последствиях. Солнце скрылось за одним из многочисленных домов, но всё ещё продолжало играть бликами на окнах своих более высоких соседей - вокруг царила умиротворяющая тишина, тонущая в красоте вечернего Бухареста. Только отдышавшийся Эйден сидел, прислонившись спиной к выступающему чердаку, а расположившийся рядом Найджел безуспешно чиркал своей “Зиппо” в попытке подкурить. Не выходило - кончился газ, и, хлопнув крышкой, он опустил руку с сигаретой и тяжело вздохнул, зажимая больной бок. А после - хрипло рассмеялся, на что художник не смог не ответить взаимностью. - Так всё-таки, что послужило причиной? - спросил, отсмеявшись, Эйден, когда “Зиппо” уже в его руках всё-таки дала слабый язычок пламени и Найджел успел наклониться и затянуться. - Это был один из людей Дарко или кто-нибудь похуже? Мужчина забрал свою зажигалку и, усмехнувшись, убрал её в нагрудный карман. Съехав чуть вниз, он заложил одну руку под голову, почесал татуировку и, зарывшись пальцами в волосы, растрепал их ещё сильнее - так, что художнику даже захотелось придать им опрятный вид. - Нет, я видел его впервые. - Тогда я не понимаю, - потёр переносицу Эйден, подтягивая к груди испачканные от одного из неудачных приземлений колени. - Ты же не мог начать избивать его без причины. Я… Да, до сих пор знаю тебя не так хорошо, но твёрдо уверен в том, что ты не стал бы… Ведь полиция, и... - Он назвал твои рисунки пидорскими, - невозмутимо ответил Найджел, и взгляд юноши, медленно переведённый с собственных ботинок на собеседника, стоил всех невысказанных слов, вполне способный составить конкуренцию своему невольному двухнедельному прототипу.