Codependency

Эйден довольно быстро справился с первоначальной неловкостью и вновь много болтал, отвлекая себя от нарастающего смятения. Он позволил себе держаться в трясущемся метро за Найджела вместо поручня, а на улице - идти в его великоватой, пропахшей табаком куртке, спасаясь от накрапывающего дождя. В этом было что-то обычное, не сильно выбивающееся из их общих будней, но в то же время… особенное ввиду открывшихся обстоятельств. Эйден подумал, что ему вовсе не нужно вести себя как-то иначе, и это его успокоило, поскольку мысль о взаимном интересе всё ещё не укладывалась в его голове - он и понятия не имел о том, как нравиться таким, как Найджел. Лапша оказалась чрезмерно острой, комедия - странноватой, а сам кинотеатр - старым, носящим все оттенки разваленного коммунизма. Сидения в его рядах были жёсткими, взрезанными и безбожно скрипящими, а растянувшийся почти во всю стену экран - желтоватым, со складками по углам и парочкой затяжек, разошедшихся стрелками. Но Эйдену нравилось и это: он никогда не был притязательным до развлечений и комфорта, тем более в пёстрой, полюбившейся ему Румынии. После уже приевшихся экшенов в 3D-очках такие вещи носили особенную симпатию - художник любил контрасты за стойкое поддержание полноты его личных впечатлений. Он понял, что в этом кинотеатре есть что-то особенное, когда встретил отказ на предложение зайти в другой. Само здание своей архитектурой напоминало упрощённый классицизм, потрёпанный временем и румынскими подростками: потускневшие, бывшие когда-то белыми колонны на входе, потрескавшаяся, местами отпавшая лепнина, облезшая штукатурка и живописные граффити, конкурирующие за фасад с цветными объявлениями и афишами. - Я ходил сюда, когда был раза в два помладше тебя, - пояснил Найджел, по-тихому отломав мешающий ему сидеть на оба кресла поручень и фривольно устроив руку на спинке кресла художника. - Прогуливал школу, брал велик и сваливал до ночи. На экране проносились унылые английские пейзажи под диалог главных героев - Эйден отвлёкся от наблюдения за ними и сдвинулся на место убранной границы меж сидениями. - Ностальгируешь? - шёпотом спросил он, убрав аккуратно отломанную доску-подлокотник подальше. - Не, - поморщил нос расслабленный Найджел, глотнув пива из купленной по пути банки. - Хотя это одно из немногих мест в этом городе, где меня реально не тянет кого-нибудь грохнуть. - Я думал, ты любишь Бухарест, - чуть удивлённо отозвался Эйден. - Не люблю. Он классный для таких как ты, купившихся на репутацию второго Парижа и приехавших смотреть музеи. Но открой глаза на изнанку: нищета, наркотики, блядство и грязь. Деньги, суета, деньги. Твоя картина очень красивая, Эйден, но она - плод твоего наивного видения. - Я знаю, - на удивление легко согласился юноша, улыбнувшись уголком губ и вернувшись вниманием к фильму. - Надеюсь, его хватит на нас обоих хотя бы до тех пор, пока ты не закончишь с тем, во что ввязался. Найджел повернулся к нему и несколько секунд молча смотрел своим тяжёлым и непонятным взглядом, выдав в конечном счёте многозначительное “хм” и спрятав неоформленную эмоцию за очередным глотком. Эйден как ни в чём не бывало переложил его руку со спинки на своё плечо и привалился поближе. Возражений не последовало - напротив, его смяли в объятии и даже потрепали по макушке, заставив кудри забавно торчать в разные стороны. На второй половине фильма художник зачем-то потянулся за сумкой, лежащей от него через Найджела, но так её и не достиг, удачно перехваченный за подбородок. Он пытался шутливо отпихнуться, но не добился ничего, кроме встречной кривоватой улыбки. Именно эту половину фильма художник запомнил хуже всего, потому что первым инициативно исполнил предназначение задних рядов. Найджел целовался хорошо, даже очень - медленно и умело, пусть и бесстыдно, - хотя при этом весьма терпеливо сносил довольно смелые попытки оспаривания ведущей роли. Эйден сдался сравнительно быстро, впрочем, вскоре снова попробовав показать характер, за что был немилосердно укушен, перехвачен и грубо зажат. Тогда он не очень к месту вспомнил, что Найджел - это не лениво развалившееся в кухонном кресле создание, производящее грязную посуду, окурки в пепельнице и пошлые шутки, а несдержанный, непредсказуемый человек, легко переходящий на насилие. Он мог улыбнуться, как безобидный и сытый зверь, а секундой после сломать кому-нибудь нос - после сцены в хостеле Эйден больше не видел его в “деле”, исключая инцидент в кофейне, но он провёл с Найджелом достаточно времени, чтобы узнать его характер и методы. Эйден бежал из Америки от давления и контроля, чтобы в Румынии снова попасть в их объятия и с долей безнадёжности признать, что в таком эквиваленте они ему даже нравятся. - Если ты будешь так же зависать и в постели, художник, то рискуешь поставить себя в крайне невыгодное положение, - прохрипел ему на ухо Найджел, весьма чутко отреагировавший на непродолжительное отсутствие ответа. - Коленно-локтевое, как вариант. Так и пролежишь лицом в матрац без права дальнейшего выбора. Хватит мечтать о Бельмондо: либо целуйся, либо смотри фильм. - О Бельмо… ком? - шёпотом спросил Эйден, недоуменно распахнув глаза. С потерянной улыбкой и помутившимся взглядом он выглядел до того провоцирующе, что Найджелу стоило больших усилий не вдавить его в кресло сильнее и не дать волю рукам. - Жан-Поль, французский актёр. Мокрая мечта девчонок моей юности, - выдохнул Найджел, качнув головой и отстранившись обратно. - Ладно, живи. Но если посмотришь так ещё раз, то виноват будешь сам - и я предупредил. Уже, между прочим, трижды. Эйден попытался сфокусироваться на главных героях комедии, но смог только рассеянно уставиться в одну точку - маленькую дырку в экране. Он пообещал себе больше не отвлекаться на сторонние мысли в опасной близости с этим человеком и заодно не судить о его к себе отношении через примеры с другими. Если у Найджела существовало абстрактное понятие “моё”, на которое не распространялась неоправданная агрессия, то художник уже прочно засел в его рамках - а значит, на первое время можно было позволить себе расслабиться. До первой промашки. Фильм закончился поздно, но перед закрытием метро Найджел успел показать Эйдену “волчье место” - закрытую церковь с потрясающими витражами, изображающими волков и людей в разнообразных сочетаниях. Пробраться в неё не составило большого труда, а вот уйти - напротив, потому как художник не успокоился, пока не сфотографировал каждое окно. Он с удовольствием бы начал зарисовывать лугару с цветных мозаичных стёкол прямо в главном зале, но Найджел, уже пожалевший о своей инициативе, оказался решительно против. Он хотел спать, притом на диване и дома, а не на деревянной скамье и в церкви, и Эйдену пришлось уступить его настойчивости. Однако в метро он всё-таки рисовал, и Найджел ему не мешал. Эйден слегка опасался предстоящей ночи, заранее готовый к новым выходкам, но всё было спокойно - он настолько вымотался, что уснул первым, даже не дождавшись Найджела из ванной. По возвращению тот лишь развернул его к себе лицом и укрыл, устроив у себя под подбородком. И утро, и день выдались такими же ненапряжными - художник только зря готовился к каким-то существенным изменениям. Найджел не переставал пошло шутить, не переставал нарушать личное пространство, не переставал зажимать Эйдена, трогать его и наслаждаться реакцией на каждое своё действие, но это продолжало держаться рамок условного обещания не спешить. Эйден во многом чувствовал себя неуверенно, и Найджел методично приучал его не стесняться. Он врывался в ванную, когда тот чистил зубы, пил из его кружки, ел из его тарелки, намеренно затаскивал его к себе поближе, когда тот рисовал, и сам нередко складывал на него голову, руки, ноги и самого себя целиком. Спустя ещё несколько дней Эйден привык спать без пижамы, делиться утром раковиной, днём - местом за мольбертом, вечером - диваном, и всем своим временем в целом без разбора на выбор занятия. Найджела действительно стало много, несмотря на то, что он часто уходил, и иногда - с оружием; он всегда возвращался, не предоставляя лишнего повода снова себя искать, и компенсировал время отсутствия так, как мог. А мог он по-разному, и Эйдену действительно нравилось то, как Найджел умел любить. Он уже с трудом представлял, каково это - не услышать хотя бы раз в день обращение “my gorgeous” или заснуть в одиночестве, предварительно не зацелованным в укромных местах. У Найджела не было понятия сдержанности, не было стыда, не было брезгливости, не было высоких идеалов - это накаляло физическое влечение, но никто из них по-прежнему не торопился. Связь с Габи оборвалась - она, по словам Найджела, тоже “залегла на дно” с каким-то тёзкой Чаплина, и Эйден, вызнав, что с ней всё в порядке, со временем почти забыл о Дарко и его возможном ответе за доставленные некогда проблемы. Он, вдохновлённый, очень много работал: досрочно сдал целый выпуск новеллы, используя наброски с витражей, нарисовал несколько масляных холстов и даже пристроил их в пару магазинов, оставив свой телефон и временный адрес для пересылки информации о выставках. Жизнь - не только творческая, но и вся в целом, - стремительно налаживалась, и Эйден в который раз поблагодарил судьбу за идею посетить Бухарест. Он много гулял и рисовал на природе, особенно полюбив уютный Чишмиджиу; Найджел часто забирал его оттуда уже затемно, после чего они доезжали до какой-нибудь интересной улицы и шли от неё пешком. Это было замечательное время, и Найджел заметно поубавил свою резкость - до тех пор, пока обстоятельства их встречи не напомнили о себе вновь. Они вдвоём возвращались из Липскани, где Эйден в очередной раз зарисовывал уютные переулки с кафетериями, но на самом подходе к дому Найджел неожиданно замер, вскинув голову вверх. Художник проследил за его взглядом и сразу понял, что тот смотрел на окна, а спустя секунды молчаливого ожидания увидел, почему - в них мелькали почти неразличимые в сумерках силуэты. Бдительность Найджела вполне могла стоить им жизней. - Ты, может, ждёшь гостей? - риторически спросил он, нашаривая по карманам сигаретную пачку. - А то я - нет, и других вариантов тут как-то не находится. Эйден почувствовал, как в горле у него пересохло, а пульс переместился куда-то поближе к горлу. - И второй вопрос, как нас вычислили, - холодное спокойствие Найджела выглядело угрожающим, - вернее так: кто нас успешно сдал. И вариантов тут снова… сам понимаешь. Сигаретный дым попал художнику в лицо, и он непроизвольно поморщился. Найджел убрал руки в карманы и продолжил выжидательно наблюдать. Эйден огляделся - никаких “Гелендвагенов” во дворе не обнаружилось, но это ещё не могло означать ничего конкретного. - Не так уж и сложно найти тех, чьи приметы весьма… выдающиеся, - тихо предположил он, нервно теребя ремень переброшенной через плечо сумки. - Тем более, если у тебя есть связи. - Блять, Эйден, в Бухаресте около двух миллионов человек, - раздражённо прорычал Найджел, вгрызаясь в сигаретный фильтр. - Найти кого-то без платежей по именным картам и без телефонного номера очень, мать его, сложно. Даже если ты мелькаешь в толпе в центре города пару раз за неделю - я и сам одно время занимался поиском должников, у которых знал только рожу, и... - … магазины, - почти беззвучно выдохнул Эйден, перебивая. - Что? - резко переспросил Найджел, пригвоздив юношу к земле одним своим взглядом. - Какие, нахрен, магазины? - Я сдавал свои картины в магазины, ты помнишь? - выдавил художник, побледнев. - Там нужно было оставить имя или псевдоним, телефон и адрес. Я… - Ну ёбаная жизнь, - цыкнул Найджел, незаметно вынимая ствол из внутреннего кармана куртки. - Лечь в землю за искусство, конечно, очень элитно, но давай мы как-нибудь без драмы? То, что он разозлился вовсе не на промашку с контактами, а на всю ситуацию в целом, Эйден понимал, хотя это совсем не помешало ему почувствовать себя виноватым. Обойдя дом узким кругом, они зашли через соседний, пробравшись через крышу и чердак. Уже в подъезде Найджел велел ему вытащить револьвер (с некоторых пор художник всегда стал носить его в сумке - просто на всякий случай) и коротко объяснил схему их действий с помощью жестов. К двери он подходил первым, прижавшись к стене, и, безоговорочно следуя за ним, Эйден не сразу осознал суть плана. А именно ту часть, где они, кажется, собирались калечить людей. Он ещё ни разу не стрелял не по мишеням, и это вызывало высокую степень недоверия. Разумеется, к самому себе. В квартире находилось четверо мужчин в одинаковых сьютах - и одного Найджел подсёк уже на выходе, резко выскочив из тени, пинком отправив обратно и взяв, в конечном счёте, в заложники. Пуля, пущенная в него в ответ, прилетела в косяк, но Эйден не понял, что случилось раньше - конечная цель её траектории в сантиметрах от лица Найджела или его собственный выстрел. Он попал в ногу - барабан в револьвере прокрутился автоматически, - Найджел выругался, крепче приложив дуло к виску удерживаемого им человека, и принялся долго и напористо изъясняться на румынском, которого художник по-прежнему не разбирал. Он, округлив глаза, смотрел на чужую кровь и не мог пошевелиться, безмолвно стоя в проходе. Всё вышло как-то глупо и слишком просто - ни предполагаемой слаженности, ни предсказуемого противодействия, ни самонадеянного геройства, ни уж тем более успешного исхода. На него и Найджела было направлено два ствола, и, кажется, “переговоры” шли не совсем в их пользу. Эйден пришёл в себя только тогда, когда Найджел сам вынул револьвер из его руки и небрежно бросил его обратно в сумку. Все остальные убрали оружие - один вышел, выводя раненого, ещё двое - замерли напротив, ожидая, по-видимому, “хозяев”. - Ч-что… - Поедем, поговорим с нашим другом, - осклабился в натянутой улыбке Найджел. - Уж очень он ждёт своего сувенира из звёздно-полосатой страны. Эйден стоял и оглядывал свои частично смятые и истоптанные наброски, разбросанные посреди перевёрнутых вещей. Он хотел было собрать хотя бы часть из них, но Найджел не дал ему поднять и листочка, приобняв за плечи, встряхнув и настойчиво подтолкнув в сторону выхода. - Расслабься, - хрипло шепнул он на ухо не понимающему происходящего юноше. - Это, можно сказать, наш с тобой счастливый билет. Ёбаный в рот бедолага Дарко совсем в отчаянии, если полез копаться в белье ради поиска заветной плёнки. А это значит, прекрасный, что мы в шоколаде до тех пор, пока он её не найдёт. - А он… - Не найдёт, - закончил Найджел, выходя вместе с ним на лестничную площадку. - И если сделает больно тебе или мне, то плёнка окажется у тех, от кого ему уже не спрятаться. Всё схвачено: я достаточно ждал, пока эта сука созреет. Юноша обернулся и бросил осторожный взгляд на идущих сзади, в особенности на их убранное за пояса оружие. - Мне всё равно это не нравится, - едва слышно отозвался он. Разместившись в фургоне, они успели уехать до прибытия полиции - соседи не оставили факт наличия выстрелов без внимания. Найджел позвонил Габи, и та, кажется, была совсем не обрадована перспективе вновь платить десяток тысяч леев за мнимый “ложный вызов”.