Падает Лондонский мост

Нельсон спускался глазами строчка за строчкой, иногда спотыкаясь и перечитывая одно и то же несколько раз: «…Прошу прощения за небрежности. Мои руки порядком отвыкли от подобных манипуляций, а прежний нож я, к огромнейшему своему сожалению, потерял. Надеюсь, вас это не сильно расстроило. Даже если расстроило, то теперь я спешу вас обрадовать и признаться, как сильно тосковал по нашему общению…» Он следил за текстом внимательно, стараясь не просто смотреть, но и вдумываться, однако сгустившаяся тишина вокруг давила: все попрежнему чего-то ждали от него, пускай его позиция была озвучена предельно ясно. «…Я искренне сочувствую семьям тех, кто находился на ''Альбертине'' в день ее крушения, в том числе супруге вашего ''Капл-Брейкера'', но было забавно ходить по Лондону целых два года и считаться мертвым. Наступило некоторое переосмысление…» Стивенсон отпрянул, скрутил листок и понял, как правильно поступил доктор несколько минут назад и как нестерпимо хотелось последовать его примеру: – Комиссар… – обратился он вполголоса, отступая назад, к выходу. С мольбой о снисхождении он вытаращился на него и получил добро, не успев закончить: – Идите, – Пембрук собрал на себе все инспекторские взгляды, и эти взгляды задыхались от смятения. – И возвращайтесь с ним, тогда в вашем отсутствии появится польза. Внизу Генри не оказалось. Констебли больше не курили у подъезда, там вообще никого не было. Только мотыльки до сих пор обжигались о фонари, и переговаривались меж собой кучера служебных экипажей; они сказали, что не видели доктора. Нельсон постоял немного, подумал, повспоминал, а затем поднялся на крышу – Картер оказался там: сидел, свесив ноги; рядом с ним стояла невесть откуда взявшаяся керосиновая лампа, а в руке виднелся огонек зажженной сигареты. – Похоже, я вдохновил вас залезать на крыши, – произнес Стивенсон тихо, чтобы не напугать его, но он выглядел абсолютно безразличным. – Я просто счел это место наиболее уединенным, вот и все. – Вы курите? – А что я еще, по-вашему, делаю? – Генри усмехнулся, выдыхая дым в неподвижный воздух. – Я не страдаю маниакальным пристрастием к табаку, но иногда в этом возникает потребность. – И действительно помогает? – Нельсон не стал садиться, остановился на краю. Он был очарован небом, которое с заходом солнца очистилось от мутных облаков, и россыпью звезд на нем. Они мерцали для всех одинаково, и не было им дела, в чьих окнах здесь, в людском мире, ликовали от радости, а кому в дверь нежданно-негаданно постучалась трагедия. – Без понятия. Это никак не решает проблему, просто привычка, и все. Вы когда-либо задумывались о том, как выглядел бы гнев, если бы являлся болезнью? – Не приходилось, если честно. А вы, полагаю, задумывались. Стивенсон молча изумился. Со дня их встречи он считал Картера скептиком и материалистом, полагал, что всякое абстрактное видение категорически отвергалось им как служителем науки. – Да. Можете назвать меня глупым, но я считаю, у такого человека кровь была бы темной, почти угольного цвета, и гнилостная жидкость сочилась бы изо рта, носа и глаз, горькая, как желчь, и густая, точно раскаленная смола. Потому что подобной ненависти не хватает места в сердце, она рвется наружу. – Надо же… – он представил описанное. Ему не приходили в голову подобные ассоциации. – Это отнюдь не глупо. Это страшно. – Пожалуй, так. Вы прочли? – Ознакомился. Обстановка внизу нервирует. Не возражаете, если дочитаю здесь? – Ради Бога, только вот лампу возьмите. Я утащил ее на выходе с места преступления, так что ее надо будет вернуть, – помолчал и прибавил: – И вы сбежали следом за мной? Нельсону не удалось определить с точностью, какой подтекст вкладывал Генри в вопрос, однако подтекст несомненно был, иначе доктор не смотрел бы на него выжидающе. – Я сбежал не за вами, а из квартиры, в которой мне стало невыносимо находиться, – он все же сел, перед тем смахнув ботинком мелкие камешки, и его ответ понравился им обоим. – Хотя признаюсь, что переношу вид мертвецов с пугающей сдержанностью. – Вам кажется, – Картер выдавил из себя сочувствующую улыбку, а Стивенсон не считал себя в тот миг настолько жалким, чтобы ее заслужить. Однако он смолчал. – Зато вы держитесь уверенно, это мне точно не кажется. – Я лишен альтернатив. Трудно описать, а поверить еще труднее, но это чувство мне знакомо, поэтому не вызывает ничего, за исключением утомления. Он потушил сигарету, бросил ее куда-то вниз, а пока провожал ее взглядом, то передумал: – Нет. Я вам солгал. И принялся рассказывать, как его гложет в сию минуту вспыхнувшая с новой силой вина и как много бы он отдал, чтобы не нажить на ровном месте врага. – В стократ ужаснее то, что мы обвинили порядочного человека. Я собираюсь сказать кошмарную вещь, но как хорошо, что он скончался раньше, чем попал в петлю. Стивенсон слушал его, параллельно дочитывая, и не сомневался, что на его месте давно бы тронулся умом. Он ответственно относился к своему здоровью и к своей жизни, отличая смелость от опрометчивости. Его с детства приучили радоваться простым вещам, однако, чем больше он взрослел, чем больше видывал чужих судеб, тем яснее к нему приходило понимание, что те самые простые вещи – в действительности невероятно сложные и бесконечно дорогие, потому что, как тщательно их ни береги, все равно однажды придется проститься. – Это правда? Про даму, с которой он вас якобы видел намедни? – Нельсону было неудобно спрашивать о таком, но пришлось: слишком уж упоминание о неизвестной выбивалось среди общей массы надменных издевательств и угроз. – Увы. Но это не важнее того, что за мной наблюдают. Быть может, даже сейчас, хотя это не умещается в моей голове. Стивенсон поежился, невольно оглядываясь по сторонам, в то время как доктор сидел неподвижно: – Скажу одно, – добавил он; его руки покоились на коленях, и пальцы были сцеплены в замок, – на сей раз я не стану прятаться по углам. Как и он, я тоже в какой-то степени отравлен этой болезнью – гневом. – Вы готовы защищать себя и окружающих, здесь колоссальная разница. И знаете, я намерен продолжать работать с вами над делом, потому что вам доверяю, – Нельсон положил ладонь чуть выше его запястья и улыбнулся, стараясь, чтобы его действия выглядели безупречно и выражали именно то, что он намеревался ими показать. А когда опомнился, то замер, гадая, как его жест будет воспринят на самом деле. – Вы уверены? – доктор мало что обнаружил в себе, кроме неловкости, но руку не одернул. Все-таки стало спокойней, то ли от слов, то ли от прикосновений, только щеки подрумянились – благо, в сумраке было незаметно. – Это опасно и вышло за пределы стандартного преступления. – Абсолютно уверен. Скажите, если вам лучше справляться самому, но я считаю, что моя помощь придется здесь к месту. Он не упомянул, что иного выхода у него элементарно не осталось, если он не планировал перечить слову комиссара, как и не признался в одолевшем его естественном страхе, – это позволило ему не потерять перед Картером надежное лицо. – Спасибо, – лунный свет подчеркивал его вымученную, но благодарную улыбку. – Поверить только… Мы с вами содержательно разговаривали, дай Бог, два раза, а я уже столько всего вам выложил, сколько не говорил практически никому. И отчего-то я по-прежнему спокоен и до сих пор испытываю желание чем-то делиться с вами. Видимо, я вправе считать вас своим другом. – Эм-м-м… – Стивенсон отвлекся, увидев завершающие строки: «…Если приглядеться, Лондон беспощадный и жуткий, доктор Картер. Настолько, что принимает в свои туманные объятия такого человека, как я, и позволяет мне раз за разом укрываться от ваших глаз». Он оторвался от текста, чтобы посмотреть, наконец, на Генри, и обнаружил в лице напротив такую безнадежность, что даже отчаяние меркло на ее фоне. Такую духовную усталость, словно бы он прожил на свете тысячу лет и ничто более не могло удивить его. «Стало быть, у него в самом деле нет друзей», – ужаснулся Нельсон. Все это вкупе с другими обстоятельствами сделало их разговор настолько таинственным, даже интимным в восприятии Стивенсона, что он, пользуясь затянувшейся паузой, позволил себе разглядеть в полутьме черты лица Картера. Как ни странно, вышло лучше, чем когда-либо, и его вечная строгость показалась Нельсону притягательной прежде, чем он успел пресечь это неуместное замечание. – Другом? – переспросил он едва слышно; его голос стал хриплым, а в уме не проскользнуло и намека, что его тон может быть воспринят поразному. Картер будто очнулся. Он принялся извиняться, ссылаясь на то, что произошедшее напрочь выбило его из колеи и было некрасиво с его стороны задавать такие навязчивые вопросы. – Нет, нет, я ничего такого не имел в виду, – оправдался Стивенсон, – вы вправе считать меня своим другом. Другом, да. Генри попытался куда-то деться, а Нельсон взял его за руку в попытке остановить. Это при том, что несколько секунд назад он подумал, будто нельзя испортить то, что уже оказалось им испорчено. Это возымело эффект. Доктор прекратил суетиться. – Я просто хотел сказать, – продолжал Нельсон, чувствуя, как вот-вот сгорит заживо от стыда; тело не слушалось в оправданном страхе любым своим действием сделать хуже, и его окаменевшие пальцы так и оставались прямо у Генри в ладони, фактически вцепляясь в нее, – сказать, да, что друзья в равной мере открываются друг другу, а вы обо мне мало что знаете. Но я с удовольствием готов исправить такое недоразумение. И то, что вы позволили мне работать с личными для вас вещами, много для меня значит. Он слабо представлял, что бы еще добавить такого, чтобы Картер не уничтожил его за подобную выходку. То, как доктор смотрел на него – через потерянные глаза прямо в трепыхающуюся душонку – убедило Нельсона в худшем, и он готов был убежать куда угодно с чертовой крыши, когда рука доктора вдруг сжалась в ответ. – У вас судороги? – обеспокоился он, и вместо непреклонности на лице зажглась располагающая улыбка. Похолодевшие пальцы Стивенсона ожили снова, стоило Картеру выкрутить свою ладонь и захватить их поудобнее, чтобы вернуть обладателю, обогрев перед тем массирующими движениями. – Я перенервничал, – он позволил ему наслаждаться своим стыдливым видом, после чего, получив руку обратно в свое распоряжение, вернулся к утерянной нити разговора. Он почувствовал, что весь взмок, как при горячке. – В таком случае, раз мы уладили недоразумения, вы можете обращаться ко мне по имени, – просиял доктор, на что получил взаимное утверждение. – Если тема с нынешней запиской еще актуальна, – Стивенсон расслабился, напирая от бессилия на Генри плечом. Теперь, когда он порядком остыл, выбранный повод для паники казался ему донельзя смешным. – Я хотел бы кое-что дополнить. – Да? И что там? Я остановился на моменте с вырезанием языка, на большее меня не хватило. – Одно мне не дает покоя, – сказал Нельсон, после того как в самых общих чертах описал ему суть всего оставшегося. – Его фразы звучат, причем звучат убедительно. Это требует времени и отдачи. Я к тому, что он знает, с какой стороны к вам подобраться, и все его угрозы выстроены с целью произвести на вас наибольшее впечатление. Боюсь, мы имеем дело не просто с потоком необузданной ненависти, а с кем-то, кто обратил свой гнев в преимущество. У его личности две стороны, если можно так выразиться. Одна из них вымещает злобу посредством жестоких убийств, в то время как вторая пламенно одержима вами, доктор. – Что ж… – бесстрастно протянул Генри. – Меньше всего на свете я хочу узнать природу его одержимости. Они говорили о Капл-Брейкере дальше, и за это время никому не пришло в голову вспомнить о существовании инспекторов или комиссара внизу. – Раньше он не убивал в домах, только на улице. Не знаю, что всплывет сейчас, но тогда мы не нашли между жертвами связи. И все-таки не могут ведь эти люди быть случайными? Да и как? Как, объясните мне, – голос Картера срывался, – он совершил такое, если никто из соседей ни писка не слышал?! Убитые сами впустили его, не иначе, но все равно. Разве это возможно, Нельсон? – Боюсь, он только что нам это доказал. Стивенсон помолчал немного и первым спохватился, что пора уходить, пускай ему искренне хотелось остаться хоть до самого утра.

***

Время близилось к полудню, и в город понемногу приходила жара, а в совокупности с влажностью находиться на улице было попросту невыносимо. Но Артур с Лайонелом бродили среди торговых рядов, стараясь реже попадать на солнце, упрямо пробивавшееся сквозь деревянные козырьки прилавков: Картер отправил их к аптекарю, велев не возвращаться без бальзамов и карболовой кислоты, а в качестве напутствия хорошенько отчитал. И вот они уже торопились обратно в морг, волоча с собой по сумке гремящих склянок. Однако у мистера Грина имелись другие мысли насчет ситуации: – Доктор просто желает остаться наедине со Стивенсоном, вот и все. Средств антисептики вполне хватило бы на один раз. Могу поспорить, вскрытие он без нас начал. – Н-да… – причмокнул Ланкастер, оттягивая ворот глаженой рубашки, – готов признать, они отлично ладят. Но я только рад, если доктор Картер как можно чаще будет пребывать в приподнятом настроении. Особенно сейчас. – Соглашусь. Ему нужен кто-то рядом, вдобавок бесконечно терпеливый. И у них полно общих интересов. Вспомни, как они восторженно разговаривали на латыни сегодня утром. – Стивенсон умеет находить нужные слова. Общение – штука непростая, а с доктором подавно, но он как-то справляется и его, похоже, все устраивает. Думаешь, на этот раз Капл-Брейкера остановят? – Понятия не имею. Я поражен, что в Англии существуют настолько мерзкие люди. Хотя не уверен, что смею считать его человеком, – Артур приостановился, чтобы вытереть лоб тыльной стороной ладони. Столичный воздух раскалился, отчего в нем смешались абсолютно все запахи, и казалось, звуки тоже плавились под натиском беспощадного солнца. – Рихтер назначен главным в расследовании, кто бы сомневался. Их с доктором взаимная неприязнь грозится усложнить нам задачу. Надеюсь, он не будет часто появляться в морге и вмешиваться туда, где ничего не смыслит. – Комиссар не просто так держит его среди главных инспекторов. Всем вокруг интересна статистика, и он ее показывает. Как бы то ни было, наше мнение спросят в последнюю очередь, – заключил Грин, а потом вдруг прислонился к другу и принюхался. – Надушился, как подстилка. – Не знал, что ты пользуешься услугами падших мужчин, – Лайонел не растерялся, и оба расхохотались. – Надеешься, мы снова заглянем к Стивенсону, а ты увидишь мисс Бойл? – Артур не мог не заметить, как аккуратно он оделся, причесался по моде. Явление поистине потрясающее. – Может, и надеюсь, тебе какое дело? – Что значит, какое?! – воскликнул он, воздевая руки к небу. – Я впервые вижу, как ты стесняешься перед дамой! Ланкастер промолчал, а потом вздохнул и сдался: – Так сильно заметно? – Тому, кто знает тебя с академической скамьи, – улыбнулся. – И мне нравится видеть, что ты подходишь к этому серьезней, чем когда-либо, но подумай снова. Она женщина, Лайонел, практически лишенная прав из-за своего положения, и любыми ухаживаниями ты рискуешь забрать у нее последнее. Тот сразу поскучнел, но прислушался. Все-таки Артур был человеком семейным, а его мнение оправданно пользовалось у Лайонела уважением. Что бы ни считал доктор Картер о нем, он не привык смотреть или любоваться – он обычно платил за удовольствие, спуская в кабаках практически все деньги, а потому и недоумевал, с чего ему вообще понадобилось заглядеться на мисс Бойл без всякого подтекста. Тем не менее, это произошло, а его волнения оказались замечены. – Ты слышал про окна? На месте преступления? – всполошился Грин. – Насколько мне известно, они были распахнуты, все до единого, когда прибыли констебли. – В этом и дело. Нет очевидной логики. На улице не зима, на воздухе в жару тела разлагаются быстрее, – парировал он, ускоряя шаг. – И я задумался. А вдруг насильник что-то выветривал, не знаю. Как по мне, сложно одними действиями убедить не кричать женщину, на глазах которой только что казнили ее возлюбленного. Тогда в каком количестве и какой яд надо было применить, чтобы оставить человека в сознании, но полностью беспомощного? Одно время его привлекала химия с ее летучими веществами, поэтому он как никогда хотел внести в расследование свою лепту. – Мы не инспекторы, Артур, и я не уверен, что нам стоит брать на себя это бремя, со своими обязанностями-то едва справляемся. – Тебе что, совсем не интересно? – Сам же сказал, нас выслушают последними, – фыркнул Лайонел, убирая со лба взмокшие волосы. Потом они шагали молча, но Ланкастер, пускай не разделил идею столь открыто, перенял азарт и рассуждал сам с собой, рассматривая в уме проблему то с одной, то с другой стороны, пока вдруг не остановился: – А что, если он нездоров? – Лайонел развернулся к приятелю вполоборота, резко тряхнул головой и заморгал. Он все еще наивно полагал, будто такие меры маскировали его косоглазие. – Понятное дело, что нездоров, – Артур шарахнулся в сторону. Склянки в его сумке задребезжали. – Никто в своем уме не будет так зверствовать. – Нет. Что, если у него какая-то органическая патология? Как у меня, например. – Сколько повторять: нет у тебя патологии! – его бесило, когда тот нарекал себя калекой. – Не неси чушь! – Может, убийце это помогает? Если он не чувствует запахов, он не подвержен их воздействию. Грин наградил его сомневающимся взглядом, но затем уловил суть и встрепенулся: – Атрофия нервных окончаний верхних дыхательных путей, – он прикусил костяшку пальца, усердно соображая. – Положим, из-за этого ему было легче убивать на улице. Не оставалось следов и не приходилось задумываться о проветривании. А ведь это умно. Чертовски умно, Лайонел! – Он столкнул их лбы, не скрывая детского восторга. – Надо срочно рассказать доктору Картеру! Они кинулись со всех ног через людную улицу, лавируя между прилавками и пытаясь не сбить никого из прохожих с ног. Но Артур сплоховал: не вписавшись в поворот, зацепил ногой здоровенный ящик с яблоками. Фруктам ничего не сталось – разве что высыпалось с десяток, – а вот ногу он знатно отшиб. Грин выругался, скрючившись от боли, принялся подскакивать на здоровой ноге, не обращая внимания на то, какие кульбиты вытворяли в мешке бальзамы, однако следующим делом извинился перед престарелой торговкой и помог собрать яблоки, пока их не растащили. Прямо на него из переулка вынырнул констебль – господин средних лет с худощавым, гладко выбритым лицом и проступающими скулами, которые подчеркивали его ненормально большие глаза. Яркие, опоясанные красным, с длинными ресницами – они смотрели до жути пристально. – Куда вы так неслись, право, – начал он, беспричинно улыбаясь, – неужели пожар? – Нет, к счастью, ничего такого, – Артур размял ногу и поставил на землю. Еще болело, но нетерпение исцеляло. – Но, возможно, мы только что дали ход расследованию, представляете? Дело Капл-Брейкера, если слышали о таком, – он задыхался в приятном волнении. – Да что вы? – констебль улыбнулся шире, поднимая изломленные брови, и его улыбка теперь походила на сардоническую. Пальцы, облаченные в светлые перчатки, задергали воротник. – Припоминаю. Если это правда, то ваши имена достойны красоваться в заголовках газет. Лайонел торопился так, что пролетел половину улицы, прежде чем заметил исчезновение друга. Он обернулся: высмотреть Грина среди толпы было невозможно, и пришлось возвращаться до тех пор, пока он не обнаружил его в компании констебля. Ланкастер не стал приближаться или всматриваться – громко окликнул его, рукой подзывая к себе. – Наверное. Прошу прощения, мне пора, – Артуру хотелось уйти. Констебль не располагал к себе, и даже форма не внушала должного доверия перед проникновенным видом. Наверняка он извелся на таком пекле, будучи с самого утра в шлеме и резиновых сапогах-веллингтонах. Грин невольно опустил взгляд, рассматривая его: пуговица на высоком вороте темно-синего кителя отвалилась, и из-под него выглядывал широкий треугольный галстук. Такие обычно носили почтальоны. Ему показалось это забавным, но не более того. – Я могу идти? – Не смею задерживать, – тот приподнял козырек шлема; стало видно, как капельки пота стекали с его висков. Артур кивнул и поспешил вперед, позабыв о боли. Он не обернулся, вопреки желанию, гоня прочь навязчивые мысли о том, что ему смотрят вслед. Ланкастер спросил его чуть погодя, что с ним приключилось, а он пожаловался, что жара дурно сказывалась на людях.