Фрау Коул возвращается домой

По истечении второго месяца наши пятничные сборы окончательно превратились в баталию. Пехота туфлей всевозможных фасонов доводила Франсину до исступления, ее волосы никак не хотели укладываться, а тысяча маек вдруг мешковато топорщились. По пятницам мы виделись с Вильгельминой. — Садись. Успокойся. Я собираю розовые волосы в пучок на затылке и подбираю его шпильками. Ей хорошо с забранными наверх. В открывшейся шее проступает беззащитность и хрупкость. Чем дальше двигается дело, тем страшнее мне становится заглядывать ей в лицо. Сейчас я вижу только мучительно сведенные брови, и знаю — если Франсина поднимет глаза в поисках поддержки, мы уже не спасемся шутками. Она крепко схватывает заусенец на мизинце левой руки и пытается его отщипнуть в монотонном повторяющемся действии, локти — прижаты к животу. Вся словно болезненно свернувшийся еж. — Боже мой, все это глупости и неправда. Дела ей до нас никакого нет. Думает, небось, и зачем мы припераемся туда каждую пятницу, не даем ей посидеть одной. — Это не так. — Тебе-то откуда знать, — бросает она, защищаясь, и съеживается еще сильнее. — Пока ты хлопаешь ресницами и треплешь языком, я, между прочим, ничем не занята и могу за ней наблюдать. — Ну и что ты там видишь, на ее каменном лице! — Внимание. — Внимание! — усмехается Франсина, и немного оживает. — Может, это только кажется, а на самом деле она нас проклинает на пяти наречиях. Франсина преувеличивает. Ее истерики безысходности призваны облегчить боль от предстоящего разочарования — несмотря на наше новое положение товарищей, мы до сих пор получаем от Фрау Коул в ответ лишь крохи. Я уговариваю, что иначе с ней и не могло быть. Я начинаю бесполезную светскую беседу, когда вижу, что Франсина совсем загрустила и отчаялась, и едва сдерживается, чтобы не утопить Вильгельмину в оленьих взглядах. Я громко чиркаю зажигалкой, когда глаза Франсины задерживаются на высоких скулах нашей знакомой неприлично долго. Все эти акты, взятая на себя роль соглядатая, позволяют мне создавать иллюзию своей задействованности и, одновременно, непричастности. Мне удобно считать, что я прихожу сюда из чувства долга, что мой интерес — лишь сопутствующее развлечение, которое не имеет надо мной контроля. И только когда Вильгельмина поднимается, проскальзывая по моему плечу шелковым рукавом, или когда носки наших туфель под столом случайно сталкиваются — становится ясно, что эта волна внезапного ступора и неловкости мне неподвластна. Франсина преувеличивает. Она — единственный человек в нашем странном сборище, который производит хоть какое-то оживление. Можно сказать, на ней строится весь перфоманс. Вот она рассказывает о своих приключениях, в притворном высокомерии изображая новых знакомых, вот она принимается запальчиво жестикулировать, вот она рассыпает сахар, или внезапно задает вопрос, вводящий нас с Вильгельминой в замешательство, хотя, уж казалось бы, это должно быть непросто... Франсина преувеличивает, потому что все внимание Фрау Коул принадлежит ей, или ее голосу, когда Вильгельмина курит, разглядывая жесткие листы лавра, и делает вид, что не слушает. Но у меня тоже есть свой крошечный кусочек от ее золотого слитка. Иногда, когда реплика Франс удается незапланированно забавной, или когда пауза в разговоре повисает естественно и не тяготит, или когда официант приходит забрать посуду — мы переглядываемся. Это нельзя назвать даже взглядом. Всегда — только короткий сигнал. Мы медленно готовимся послать его, перенося фокус с объекта на объект, со столешницы — на плечо, на висок, и потом — бьем по зрачкам друг друга, тут же опуская глаза к пепельнице или в бокал. Вильгельмина выпускает дым, я делаю глоток. Но в этих взглядах постоянно прячется нечто, связывающее нас, как если бы мы были наедине. Кроме нас, больше никто о них не знает. Возвращаемся мы обычно в тишине. Франсина смотрит в окно и накручивает на палец прядь. Ей уже очень хочется полюбить, отогреть и спасти того беззащитного, кто скрылся в железной крепости. Франсина готова отдать все свое сердце, которое плачет и стенает от неприкаянности. От этой несправедливости ей делается больно. Ее по-детски капризная нетерпеливость должна раздражать и казаться мне блажью, но вместо этого, почему-то, вызывает сочувствие. Наверное, дело в ее неподдельности. Но что может дать Вильгельмине эта неподдельность? Кто сдержит ее стены, когда кошка проберется внутрь и ослабит железную хватку? Кто защитит то одинокое, что будет ждать внутри? У маленькой Франсины может не хватить храбрости, не хватить сил и зрелости, чтобы взять на себя ответственность, не имеющую ничего общего с ее идеальными стремлениями. Несмотря на то, что каждая из нас по-своему стремится вскрыть Вильгельмину, словно ракушку с жемчужиной, никто не намеревается навредить ей. В нашей уловке я вижу неизбежный процесс развития. Франсина же уверена, что совершит доброе дело. Может статься, Фрау Коул действительно нужен кто-то преданный и нежный, кого можно было бы подчинить своей власти. А может, ей нужен тот, кто смог бы подчинить ее саму. Разоблачить и возгосподствовать над ее беззащитной слабостью. Каждую пятницу мы обламываем одно из многочисленных ощетиненных копий в ее обороне, но однажды — однажды настанет день перемен. Эта мысль внушает мне неоправданное вдохновение. Моя позиция охотника дарует чувство превосходства. Превосходства и нужды. Мне хочется обладать, и я живу в предвкушении обладания, наслаждаясь его отсутствием. После каждой встречи с Вильгельминой желание владеть приобретает все большую силу. Иногда я смотрю на нее, запоминая линию плеча, изгиб шеи, наблюдая их, как произведение искусства. Порой в моем воображении происходят чарующие перемены: я могу наблюдать, как из четко обозначенных лобных долей Вильгельмины вырастают два тяжелых изогнутых рога, или как ее волосы взметываются порывом несуществующего ветра и застывают в воздухе. Я прогоняю эти фантазии. Заказываю еще одну порцию виски и слышу, как во мне переливается черное густое облако, стихийно опасное, но надежно сдерживаемое со всех сторон. Бедняжка Франсина. Она-то совсем не умеет играть. Любая ее игра поглощает ее и подчиняет себе полностью. — И я понимаю, что я легко могу получить это знание! Это же так здорово! Вы меня вдохновляете, Фрау Коул! Мне теперь хочется, вернувшись домой, вынуть с полок все учебники, что остались с университета, собрать их и... — Сжечь, — вырывается у меня. Я вновь перехватываю молниеносный взгляд Вильгельмины и сосредоточенно прикуриваю очередную сигарету. — Вот посмотрите на нее! — Франсина вытягивает палец и шутливо тычет в меня, самозабвенно демонстрируя Фрау Коул негодование, — Невозможно же быть такой злюкой! Вечно она такая! Нет бы поддержать человека в благородном стремлении, мотивировать! — Фрау Коул у нас сегодня по части мотивации. Я — в качестве непредвзятого реалиста. — Реалиста... — передразнивает Франсина, — Но нет, вы, Фрау Коул, пожалуйста, не думайте, что она такая зануда на самом деле. Она вообще у нас, хоть и мисс скука и рассудительность, но соображает. Давай-ка, Вивиан, расскажи мне, как тебе удается находить время и заставлять себя заниматься серьезными вещами! Вот ты приходишь домой, и у тебя есть какое-то дело. Как ты настраиваешься? — Запираю тебя в шкафу, чтобы не отвлекала. А потом... ну, не знаю... если у меня есть дело, я его просто делаю, Франсина. — Ой, посмотрите на нее! Злюка, злюка! Скрюченный палец пытается пробраться к моему ребру. Я не уверена, что хочу разыгрывать этот предназначающийся Вильгельмине спектакль. — Серьезно? Осторожно, не махай локтями, — я пытаюсь звучать недружелюбно, но, глядя в черные озорные глаза, терплю фиаско. В то время как жесткий палец настойчиво тычет в мой бок, я неотрывно смотрю на Вильгельмину, разделяя с ней необычно долгий момент визуального контакта, пока Франс поскуливает от старания дотянуться до меня, лежа грудью на столе. — И что ты сейчас изучаешь? — выговаривает Вильгельмина и переводит взгляд на алые волосы, залезающие теперь во все тарелки. Франс резко выпрямляется, чтобы выразить энтузиазм и удовольствие от обращенного к ней внимания. Ее локоть все-таки смахивает фарфоровое блюдце, оно летит на пол и разбивается в сантиметре от следующей за ним маленькой ладони. — Ой... простите, простите, — бормочет Франсина беспечно и помогает расторопно подоспевшему официанту собрать осколки. Когда мы снова оказываемся за столом втроем, она деловито кладет ладонь на скатерть перед Фрау Коул, давая понять, что теперь всерьез намерена ответить на прозвучавший вопрос. — О, сейчас я как раз на очень увлекательной теме! Про Лебедя, Деву, Центавра и Печь! Я чувствую азарт, хлынувший волной от хитрой маленькой чертовки, решившей устроить ловушку для Фрау Коул. Чтобы не начать бессовестно улыбаться, я покрепче затягиваюсь, пристально наблюдая за реакцией Вильгельмины. Пока что она держится молодцом, ничем не обозначает свое насмешливое снисхождение. Только кончик брови вздернулся в вежливом выражении внимания и позволении продолжить. — Как четыре мощнейших внегалактических источника радиоизлучения, эти ребята отлично подходят для абстрактного понятия системы координат, чтобы отображать движение небесных тел в какой-то системе отсчета и шкале времени. Из Лебедя же вообще, как из сумасшедшего, десять в тридцать восьмой Ватт прет! Вот бы уметь видеть галактики в радиодиапазоне! Такая красота на небе была бы! Мне кажется, это прекрасный повод для улыбки. Эта женщина вообще улыбается, хотя бы иногда? Наверняка, только со своими. Лицо Фрау Коул кажется мне сейчас даже несколько напряженным. Я в замешательстве наблюдаю, как она поднимает ладонь и накрывает руку Франсины, лежащую на столе. Этот жест настолько непредсказуем и так не подходит Вильгельмине, что я тороплюсь взглянуть на Франс, сообщницу моего изумления. Она замерла на полуслове, как застигнутая врасплох мышь-воришка, и теперь рассматривает Вильгельмину с раскрытым ртом, в страхе поддаться необоснованному наслаждению и, наверняка, испытывая особую разновидность боли, думаю я. Вильгельмина медлит несколько мгновений, затем выжидательно поднимает брови в ответ на отсутствие нашей реакции. Мы наконец сосредотачиваем внимание на пальцах Франсины, которые Фрау Коул отняла от скатерти и под которыми теперь расплывается влажное пятно крови. — Ай, я даже ничего не заметила, — спохватилась Франс и приложила к порезу протянутую Вильгельминой салфетку. — Вивиан, дай пластырь. Черт возьми, у тебя только эти? Я после них покрываюсь волдырями, так что уж пусть лучше хлещет... — У меня гипоаллергенные есть. Дома, тут недалеко. Идем. Мы воззрились на Фрау Коул, которая собралась и встала, сняв со спинки стула сумочку и платок Франсины.