Фрау Коул возвращается домой

Высокие потолки, узкая прихожая и запах начищенного паркета. Кто бы мог подумать, что мы окажемся впущенными в этот запертый от посторонних мир? Фрау Коул увела Франсину в ванную, чтобы обработать рану, предварительно кивнув мне на дверь гостиной. Я вошла в небольшую комнату с просторным диваном, укрытым черным покрывалом, стеллажами с книгами и музыкальными пластинками, маленькими этажерками и столиками. Здесь же располагалась рабочая станция Вильгельмины и кое-какие из ее опытных приспособлений и измерительных приборов. Все вещи были подчинены строгому порядку и расставлены аккуратно. Меня удивило большое количество сувениров и бесполезных мелочей, которые Вильгельмина хранила: никому не пришло бы в голову уличить ее в излишней сентиментальности. Мое внимание привлекла висящая на стене репродукция картины Галлен-Каллела "Мать Лемминкяйнена". Размежеванное по диагонали кроваво-красной чертой, полотно соединяло черный и бледно-серый, каменный цвета. Над трупом в окружении черепов, запрокинув голову, сидела скорбящая пожилая женщина и глядела вверх с выражением несмиренной решимости. Что должно двигать женщиной, решающей повесить это в своей гостиной? — Нравится картина? — спрашивает Вильгельмина, заметив мое пристальное внимание. Прежде чем ответить, я успеваю заметить блестящие глаза Франсины, переживающей, несомненно, бурю чувств. Наверняка Фрау Коул самостоятельно промывала порез и крепила на него пластырь. Что за счастливая возможность разделить интимный момент! — Не люблю смотреть на мертвых людей. — Не волнуйся, она его оживит. — Но сейчас, на картине, он мертвый. Несколько мгновений мы молча изучали друг друга, затем Фрау Коул спросила, чего мы хотим выпить. Единодушно выбрали кофе, и Вильгельмина ушла на кухню. — Как твоя рана? Будь осторожна, порезы о фарфор обычно глубоки. Будь осторожна, Франсина. — Вроде бы, не страшно. Мы остановили кровь. "Мы остановили". Я покидаю Франсину, занятую изучением многочисленных статуэток, и иду по темному коридору на звук звякающей посуды. На минуту задерживаюсь в дверях, наблюдая за гибкой, жилистой спиной в темно-зеленом джемпере. Вильгельмина любое дело проворачивает отточено и бойко. Ни одного лишнего движения. За всем — неустанный контроль. Даже крышки коробков с кофейными фильтрами заправлены внутрь. Вот нож не до конца вошел в отверстие подставки — и ладонь Фрау Коул тут же вернулась и довела рукоять. Почти незаметным, автоматическим движением. Ах, Вильгельмина, сколько в твоем доме этих маленьких ритуалов, с которыми ты ежедневно справляешься неуловимыми, привычными движениями, ритм которых не забывается со временем. Как легко ты научилась держать на весу сигарету так, чтобы она не мешала тебе выставлять на поднос чашки, чтобы пепел с нее нечаянно не ссыпался в сахарницу или молочник. Как одержима ты своими демонами, и как искусно строишь ты их в послушные ряды одним усилием воли! О, Вильгельмина. Твои волосы в этом желтом свете отливают красным и огненным, как медь. Твоя шея так открыта и уязвима, что хочется скорее накрыть ее ладонью. Но вот ты оборачиваешься, посылаешь в мою сторону короткий зеленый выстрел из-под тонкой брови, и я вспоминаю, что между нами лежит пропасть, за границами которой ты внимательно следишь. Ты прислоняешься спиной к разделочному столу, ожидая, когда закипит вода, крепко затягиваешься и смотришь на меня. Направленный сверху луч лампы, встречаясь с преградой тяжелого верхнего века, затемняет твои глаза до черноты. Я думаю о том как просто было бы сейчас сделать два шага вперед, обхватить крепкую поясницу и сжать тебя в этом маленьком уголке, чтобы быстро провести ладонью по всем твоим изгибам: от затылка до седьмого позвонка, от лопаток до пояса, от пояса до бедер, настойчиво отнимая тебя от стола, но особенно — от затылка до позвонка, до позвонка, о, господи!.. — У меня рано утром встреча, — вопреки желанию, мой взгляд на миг опадает к ее коленям. — Это Франсина может до четырех ерундой страдать, потом вскакивает в семь, и все ей нипочем... — я осознаю, что мои оправдания выглядят притянутыми за уши, но разве не в этом суть? Разве мы сейчас не пытаемся согласовать ее выбор? — Так что, думаю, я пойду... Я пытаюсь различить в лице Вильгельмины хотя бы какой-то намек. Не нужно блистать проницательностью, чтобы заметить, как колдовство Франс очаровывает ее. Но Фрау Коул не смотрит на Франсину так, как смотрит на меня. Потому что мы разделяем нечто особое, мы причастны к одному и тому же источнику, и наши бесы знают друг друга в лицо. Давай, Вильгельмина, дай мне хотя бы крошечный знак о том, что не хочешь отпускать меня! Фрау Коул глядит долго, пронзительно. Щеки под отвесными скулами впадают при очередной затяжке. Одна ее рука пересекает живот, другая опирается на запястье острым локтем. Огонек сигареты делает неторопливый кивок, Вильгельмина не спеша выпускает сигаретный дым в потолок, прищурившись, и произносит: — Хочешь идти — иди. В ее голосе нет вызова или обиды, только — фактическая констатация. У меня потом будет время на иронические шутки о своих неоправданных ожиданиях и на оценку того, насколько по-идиотски я выглядела. А пока нужно кивнуть и поскорее убраться отсюда, напомнив себе о роли опекуна и о том, что все это меня не обязано хоть сколь-нибудь волновать. Я хорошо справляюсь с ролью здравомыслящего на людях: мои экстерьеры, за редким исключением, остаются безупречными. Может быть, не настолько, как это бывает у Вильгельмины. Но я не знаю, что происходит с ней, когда Фрау Коул остается одна — с таким-то несоответствием ее миров! Наверняка, она борется со слабостью страшнее и отчаяннее! Мне же достаточно старой бутылки коньяка, что я нахожу в кухонном шкафу, и доброй книги. Но я осиливаю лишь несколько страниц, понимая, что перечитываю абзац раз за разом, не в силах уловить смысла. Я включаю телевизор и пытаюсь смотреть новости, прогноз погоды, американский ситком восьмидесятых, но беспокойство мешает сосредоточиться. К двенадцати я решаю перестать притворяться и устраиваюсь у окна в безмолвном ожидании чего-то. Франсина, маленькая Франсина! Неужели тебе удалось поймать в свои шелковые силки этого зверя? Неужели сердце Фрау Коул настолько остыло, что твое чистое тепло смогло разбудить и обнадежить его так просто? Ах, Вильгельмина... По затылку и к седьмому позвонку... Было около часа, когда из прихожей донесся звук поворачивающегося ключа. Алое пламя волос медленно вплыло в гостиную, я спрыгнула с подоконника и постаралась задернуть штору так, чтобы не было видно бутылки. Маленькие ручки протянулись ко мне, Франсина сделала несколько коротких шагов, уткнулась носом в мой свитер и заскулила. — Франс! Что случилось? Ну? Что произошло? Рассказывай! Ей потребовалась еще минута, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Затем Франсина опустилась на диван и начала свой рассказ, время от времени убирая за ухо непослушную прядь. — Да ничего не случилось... Иногда мне кажется, что все это просто какое-то недоразумение, и это надо прекратить. Я уже ничего не понимаю, — она сделала несколько длинных глубоких вдохов. — Вилли вернулась с кофе. Спросила, принести ли ей бутылку виски, но я сказала, что ты за рулем. Тогда она сообщила, что ты ушла. Даже не так. Она сказала: "Вивиан оставила тебя со мной". Я спросила: "Означает ли это, что вы позволили ей меня оставить?" Вильгельмина ответила, что мы не вещи, и каждый сам распоряжается, как ему быть. Она рассказала немного о текущей работе, показала пару эффектных трюков с углеродом и алюминием, развлекала меня, как ребенка, мне даже в какой-то момент стало неловко... Потому, что я и представить ее такой себе не могла... Я видела ее запал, то, что ею движет, понимаешь? Я оторопела от этой перемены. От того, что мне дозволено было это видеть. Или, может быть, от того, что я могла вызвать в ней это движение, всплеск, азарт, с которым она поджигала свои смеси, желая произвести эффект. А потом я наклонилась взглянуть на какую-то ее любимую удивительную пыль, и стоявшая позади Вилли собрала мои волосы, чтобы они не залезли куда или не зажглись, чего доброго... — Или чего-нибудь не зажгли... — добавила я тихонько. — И мы стояли так какое-то время. Я, склоненная над столом. Мои волосы — в ее руке. Но я понимала, что это, пусть и очень интимный жест, но он не сдвигает ее границ, и он не значит много. Хотя... я не верю, чтобы она не понимала, о чем все это было. И о чем все это есть. Скажи, Вивиан, она понимает, что происходит? — Она все понимает. — Тогда что все это значит? — Что она не верит тебе. Но ей очень хочется верить. — И как мне убедить ее? — О, моя девочка! Даже если ты вдруг ее заполучишь — тебе предстоит убеждать ее изо дня в день, пока ты с ума не сойдешь. Ты уверена, что тебе это нужно? Что ты сумеешь? Франсина опустила лицо в ладони и громко вздохнула. — Ты же знаешь меня, идиотку. Раньше я этих вопросов не задавала, а теперь — поздно. Не представляю, как я живой от нее ушла. Она же была так рядом. Мы сидели на этом маленьком диване, вроде бы, рядом, но я даже не могла представить, что вот я сейчас протяну руку и до нее дотронусь. Я даже не могла прикинуться дурочкой и коснуться ее как-нибудь невзначай. Рядом с нею меня накрывает какое-то оцепенение. И вот Вильгельмина допивает свою вторую порцию виски, ставит бокал на столик и говорит: "Я вызову тебе такси". Она звонит в службу, а я, как последний болван, стараюсь не зареветь и не броситься делать глупости, как жалкое, не контролирующее себя ничтожество. Ненавижу себя такую... С последними словами защитный купол Франсины падает, и она позволяет себе расплакаться на моих руках. Нет, Фрау Коул. Так дальше не пойдет. Дальше так не пойдет.