8. Побег
7 января 2016 г., 14:23
Лишь совершив ошибку, Крауч понял, как сильно он согрешил. Как только действие алкоголя развеялось, мужчина словно прозрел… В руках его лежала Гермиона, на покрасневшем от слез лице еще видна была маска страха. Кожа ее – точно лед… Барти понял, что поступил ужасно, что, должно быть, потерял ее доверие навсегда, но не мог повернуть время вспять. Он сидел на полу, в центре класса, прижимая безвольное тело гриффиндорки к себе.
Мужчина размышлял над тем, что ему делать дальше. Сейчас, когда он совершил самое страшное, бояться уже нечего. Барти мог бы забрать Гермиону к себе, хочет она того или нет… Мог бы остаться в замке и продолжать играть роль учителя, очистив память грязнокровки. Вариантов у него много. Струйки алой крови застыли на бледных ногах Гермионы. Они тянулись от внутренней стороны бедра и до самых щиколоток. Крауч и не думал, что был первым…
Минуты лились долго, тягуче, словно секунды вдруг превратились в часы. За окнами кабинета распростерлась густая тьма, пожравшая любой свет, и мрак медленно заползал в класс, обращая тени в жаждущих крови монстров... Крауч чувствовал, что сердце Гермионы продолжает слабо, осторожно биться, и это придавало ему сил. Он так боялся, что его эта… Выходка могла убить ее, уничтожить, так боялся, что Гермионы не станет по его вине.
Крауч отчаянно страшился, что одиночество вновь заберет его, что страшное чудовище поглотит его душу, забрав Гермиону навсегда. И тогда будет только сожаление, вызванное тяжкими думами о совершенном. Бывший Пожиратель Смерти так привык к гриффиндорке, что не мог вновь остаться один, не мог снова ощутить весь холод отрешенного существования, ведь стать одиноким… Означало бы очередную его смерть.
Хогвартс давил на него, заставлял мужчину чувствовать себя потерянным мальчишкой. Барти знал, что нездоров, но не на столько… Здесь, в холодных стенах замка, ему снились страшные сны. Азкабан с его крепкими цепями, что гремят в темноте бесконечных башен. Над тюрьмой никогда не светит солнце, в камерах нет уютных тонких окон… Темный Лорд смеется ему в лицо, заверяя, что режим никогда не наступит, а сам он мертв, и кости его томятся под слоем гнили, грязи, мерзости людских страданий… Крауч просыпался в холодном поту и еле сдерживал крики.
Даже жажда мести за Господина не могла заставить Барти остаться. Чудовища, заключенные в стеклянные банки, глядели на мужчину, излучая сострадание. Они мертвы, они не чувствуют боли, а он ощущает, как любовь разрывает грудь. Да, Барти посчитал это странное чувство, эту нездоровую привязанность – любовью. Он не видел никакой разницы… Он никогда еще не любил.
Забыв все на свете, мужчина поднялся, держа в руках Гермиону. Он одел ее, не желая, чтобы бедняжка замерзла. Крауч прекрасно пользовался дезъилюминационными заклинаниями и смог в один момент наложить нужные чары. Никто не увидит, как он сбегает из замка. Никто не поймет, что Гермионы нет на месте, пока не наступит утро. Барти, потерянный, сбитый с толку, вышел из кабинета. Он бесшумно побрел вниз, по ступеням… Главный вход открыт, нужно лишь проскочить мимо неизменного стража – Филча.
Не помня себя, Крауч младший шагал, не оборачиваясь, не сожалея о побеге. Тело Гермионы оказалось крепко прижато к широкой сильной груди мужчины. В его руках она казалась такой хрупкой, такой маленькой и нежной, словно первый весенний цветок в пасти слюнявого пса. Барти ругал себя за несдержанность, ругал Гермиону за ее красоту, за притягательность… Мужчина ненавидел целый мир, эти животные желания, что теплятся в груди, все…
Он выбежал быстро, преодолел ступени, узкую тропку и хижину лесничего. Деревья мелькали по обе стороны от бывшего Пожирателя Смерти, оборачиваясь одной крепкой стеной. Дорога под ногами была скользкой, вязкой, словно разлитый по кафелю мед, и каждый шаг давался ему с трудом. И Крауч тонул в нем, в меду, погружаясь глубже и глубже, теряясь в пространстве и упуская время, лившееся сквозь него.
Барти не мог вспомнить, когда прошел дождь. Мужчина все шел вперед, по тропе, что была ему так хорошо знакома, пытался бежать, только не мог ускориться. Сквозь ветви, бившие его по лицу, сквозь страх быть обнаруженным. Казалось, что боязнь смерти в Азкабане отошла на второй план. Теперь Крауч боялся лишь одиночества, жизни без Гермионы, без ее сияющих карих глаз, без осторожной улыбки, без долгих разговоров на темы, что интересовали их обоих.
Фонарь на небольшой поляне горел так же ярко, как и всегда. Его белый, приятный свет разливался по слегка мокрой от росы траве, разрезая ночной мрак на мелкие части. Барти всегда любил Запретный Лес. Его запах, его цвет, звук… Где-то в лесной глуши крикнула птица. Вопль ее оборвался на самой высокой ноте и застыл в ночной прохладе воздуха, словно что-то так внезапно завладело ее вниманием. Феи-светляки перетаскивали с земли ветки, мелкие камни, суетливо, точно муравьи. Они обустраивали жилище, не замечая ничего вокруг.
Так и Крауч не замечал ничего. Он нес Гермиону к дому, подобно тем веткам, что таскают феи, нес ее не как любимую, но как вещь, захваченную с большим трудом. Барти и не желал думать о том, что она может быть несчастна с ним, что лучше всего было бы заставить ее забыть все его «ласки» как страшный сон и уйти, вновь спрятаться в лесу и никогда больше не беспокоить Гермиону. Он решил, что все, что лучше для него – будет лучше для всех. Барти снял заклинание, скрывавшее его самого и жертву, что безвольно томилась в сильных руках.
Пред мужчиной вновь показался его дом. Скромный, но уютный, такой приятный глазу дом, в котором все же было тепло домашнего очага. В нем спится гораздо лучше, спокойнее, чем в огромном холодном замке, чьи каменные стены впитали столько боли и страха, пережитого многими поколениями студентов.
Приятно было узнать, что в школе ничего не изменилось. Крауч видел, как одни ученики угнетают других, как неравенство бурным цветом прорастает сквозь массу молодежи. Привычно. Толпа слизеринцев оскорбляла стайку перепуганных грязнокровок, успевающие ученики косо глядели на двоечников, и пуффендуйцы в их черно-желтой стайке всегда держатся за руки, смотря на всех, точно на диких зверей… Словно Крауч все еще учится сам, как в старые времена…
Дверь негромко скрипнула, пропуская бывшего Пожирателя Смерти внутрь. Мужчина наскоро разулся, беглым взором оглядел прихожую и осторожно шагнул на первую ступень лестницы. Та несмело скрипнула под его весом, но Крауч не остановился. Он боялся, не хотел будить Гермиону, но упрямо шел наверх. Барти знал, что поселит ее в дальней комнате, в той, где планировал держать пленных мракоборцев. Там нет окон, только кровать…
«Может, когда она очнется, станет сговорчивее, осознав? Гермиона умная девочка, она быстро поймет, чего я хочу, и станет послушной, как нужно, чтобы пережить все это», – с надеждой думал мужчина. Нет, его планы не ограничивались простыми плотскими утехами. Мужчина хотел любви… Пусть не настоящей, пусть искусственной, неправильной, выдавленной из себя в надежде отвертеться от неприятностей… Хоть какой-нибудь.
«Нет, нет. Она не будет пленницей, никогда не будет моей пленницей. Ей нужна другая комната, ей нужно что-то уникальное, что-то невероятное, что-то теплое», – беспокойно размышлял мужчина. Сердце его гулко билось о ребра, мешая, отвлекая от практичных мыслей о размещении…
Крауч не хотел, чтобы первыми мыслями после пробуждения Гермионы были думы о заточении и о том, что она, возможно, совсем скоро покинет этот мир. Грязнокровка не должна чувствовать себя пленницей, нет. Барти питал к девушке самые теплые чувства, но выражал их… Своеобразно.
Наконец, решив выделить девушке собственную спальню, Крауч нетерпеливо зашагал по длинному коридору второго этажа. Голые стены давили со всех сторон, навевали тоску, заставляли мужчину грустить о том, что у него нет колдографий с людьми, которых он хотел бы видеть. Барти ногой отворил одну из дверей и остановился в проходе, словно не решаясь зайти в собственное жилище.
Комната, оформленная в сдержанном, не лишенном вкуса стиле, ждала мужчину, точно она – покорная домашняя собачонка. Шкафчики из темно-красного дерева укрылись у правой стены. За тонким стеклом, вычищенным до неровного блеска, таились книги, что бывший Пожиратель зачитал до дыр, и их корешки чуть истерлись под налетом времени. Через два небольших окошка в комнату попадал свет фонаря, и его мягкая аура благословляла на крепкий сон.
Луны не было видно. Она прячется за кронами могучих деревьев, скрывается где-то среди звезд и тонких холодных облаков. На полу лежал огромный бежевый ковер, пушистый, словно первый снег. А у стены стояла массивная двухместная кровать. Крауч всегда спал неспокойно, ворочался, потому любил пространство и ценил его больше, чем тишину и покой.
«Это очень кстати. Два места для двоих, не для одного, нет… Теперь нас двое» – судорожно соображал мужчина, понимая, что мысли его кажутся немного нездоровыми. Он по-змеиному облизнул нижнюю губу, сделав шаг к цели. Бывший Пожиратель осторожно положил Гермиону на кровать, стараясь не потревожить ее сознание. В конце концов, сколько она пережила за этот день… Он еще не до конца понял, сколь сильно ранил ее, напугал, оттолкнул… Понимание придет куда позже, когда солнце встанет над зловещим лесом.
«Она же должна поспать, да. Пусть решит, что спала, просто спала после утомительно долгого дня», – думал Крауч, укладывая Гермиону. Он замер, осторожно окинув ее хозяйским взглядом. На покрасневших от жара щеках гриффиндорки красовались бледные, почти незримые веснушки. Барти словно бы никогда раньше не видел ее так близко. Что-то заставило его сесть прямо на пол, рядом с ней, что-то заставило его наклониться ближе.
Крауч следил за тем, как томно вздымается грудь гриффиндорки, а затем вновь опускается на прежнее место. Лицо ее не выражало ничего. Ничего… В нем не было страха, боли или отчаяния, не было ни веселья или задора юности. Лишь спокойствие, такое сладостное, такое нежное и эфирное. Крауч осторожно провел рукой по ее шее, разглядывая отметины от своих зубов. Он неприятно поморщился, вспомнив о том, какую боль причинил невинной еще гриффиндорке.
Он сломал ее. Сломал нежный цветок, хрупкий, прелестный и беззащитный. Что, если она никогда не очнется? Крауч не хотел думать о том, что может вновь очутиться в одиночестве, отправив ее в мир, где нет таких чувств, что ей пришлось пережить. Его трясло при одной мысли о том, что Гермиона может ускользнуть, исчезнуть, уйти к другому или в пустоту.
Рука его дрогнула, как только мужчина вспомнил о нахальном рыжем мальчишке, не представляющем ничего интересного. «Это он виноват, это все он… Из-за него я хотел взять ее, сделать своей так грубо», – думал Крауч. Конечно, где-то глубоко в душе, волшебник знал, что виноват лишь он один.
Барти почувствовал, что напряжение его растет. Он вспомнил стоны, что совсем недавно срывались с губ гриффиндорки, вспомнил ее оголенное тело, такое дивное, сладкое, манящее. Крауч почувствовал, что начинает хотеть ее. Вновь, как тогда, в зловещем кабинете. Мужчина одернул руку, точно кожа Гермионы проводила электрический ток. Он не хотел вновь причинить ей вред. Сейчас…
Крауч поднялся с пола, последний раз посмотрев на девушку. Он нехотя развернулся и пошел прочь, вниз, на кухню. Мужчина чувствовал, что должен быть как можно дальше от предмета своего вожделения, что он не должен быть с ней рядом, чтобы не причинить Гермионе вред. Барти очень хотел видеть, как она пробудится, как воспримет новость о том, что вновь вернулась в дом своего учителя.
Лестницу бывший Пожиратель миновал быстро, слишком быстро. Он и сам не понял, как очутился на кухне, у окна. За стеклом поджидал зловещий темный лес. Гуляя по нему ночью, можно остаться в нем навсегда, встретив свой конец… Крауч знал, что его домик никто не найдет, никто, кроме Грюма… Возможно, профессор Дамблдор смог бы распознать нехитрое заклинание Барти, но он не сунется в Запретный Лес, не станет искать там пропавшую ученицу лично.
Крауч не питал спасительных иллюзий по поводу своего положения. Он знал, что рано или поздно, Гермиону начнут искать. Как только обнаружится, что ее целый день не было, что пропал учитель по защите от темный сил… Какой разразится скандал! Возможно, Дамблдора даже отстранят от должности за то, что он плохо подбирает персонал. Крауч не был этому рад, но и не сожалел так сильно, чтобы вернуть Гермиону в замок. Его совершенно не заботила дальнейшая судьба школы.
Несколько фестралов прошли по поляне, остановились в считанных метрах от фонаря. Барти глядел на них с жалостью, не понимая, что за жестокий Бог создал столь уродливых созданий. Впрочем, люди гораздо уродливее. Может быть, не снаружи, но внутри… Крауч точно знал, что будь наша внешность отражением души, он был бы самым страшным на свете человеком, самым отталкивающим и самым жалким. В нем не осталось ничего… Азкабан отнял у несчастного последние крупицы чести, а долгое заточение под империусом окончательно лишило рассудка, оставив только пресловутое чувство стиля.
Пока Крауч младший думал о прошлом, о будущем, о загадочных страшных существах, что паслись на лесной поляне, Гермиона продолжала лежать, так и не открыв глаз. Забытье не покидало ее, тьма не желала рассеиваться, а тишина отступать. В дальнейшем, Гермиона отдала бы многое, лишь бы никогда не проснуться после этого спасительного обморока.
