Все правильно, черт возьми, ты должна бояться меня

Крауч смиренно ждал девушку у двери. Гермиона надеялась, что душ хоть немного освежит ее, взбодрит, отбросит воспоминания о прошлой ночи в темноту полузабытого прошлого. Но вода, что лениво текла из трясущегося крана, не была живительной. Она не смывала плохих воспоминаний, не приглушала все еще жившую в памяти боль. Яркую. Горячую. Как было бы удобно иметь дома похожее приспособление, умеющие смыть с тебя все волнения… Гриффиндорка вылезла из ванной, оставив на полу лужу воды, что стекала с теперь уже чистых кудрявых волос. Она схватила полотенце, что висело на шатком крючке около двери. Мягкая ткань коснулась горячего тела, вбирая в себя оставшуюся на коже влагу. Гермиона завернулась в мокрое полотенце и отворила дверь, ведущую в коридор. Стоило ей лишь сделать шаг наружу, как руку ее перехватил Крауч младший. Он все это время терпеливо стоял около запертой двери, ожидая, когда девушка закончит водные процедуры. Барти слышал ее тихие всхлипывания, слышал даже сквозь размеренный и ровный шум воды. Он все надеялся, что совсем скоро девушка привыкнет к новому положению, и все станет так, как раньше… Барти вновь начнет учить ее, просто отношения их станут немного ближе, глубже. – Идешь со мной, – сказал Крауч, потащив Гермиону за собой. Запястье болело, как и каждая мышца в ослабшем вдруг теле девушки. Гриффиндорка нехотя поплелась за мужчиной, еле-еле перебирая стройными ногами. Каждый шаг отзывался болью, вспыхивавшей тут и там. Желудок скрутило от голода, и Гермиона отвернулась, не желая выглядеть в глазах бывшего Пожирателя еще более жалкой, чем казалась ему сейчас. – Ты можешь надеть мою рубашку, чтобы не шляться голой по дому, – бросил Крауч, оглянувшись на милую спутницу. – Ну, или ходи в полотенце… Мне без разницы. Главное, чтобы тебе самой было удобно. – Мне будет удобно, когда ты отведешь меня домой в Хогвартс, – прошипела Гермиона в ответ. Крауч ничего не сказал, он лишь сжал запястье Гермионы чуть сильнее. Ему только предстояло разъяснить ей, что происходит. А как рассказать об этом девушке, что до его объяснений была вольна распоряжаться собой сама? Барти свернул в открытую дверь, заводя за собой Гермиону. Шла она чуть прихрамывая, что даже забавляло бывшего Пожирателя. Да, мужчине было жаль ее, но это упрямство, с которым она упорно не желала просить о помощи… Мужчина отпустил запястье девушки, оставив ее ждать у двери. Гермиона потирала руку, не зная, зачем Крауч привел ее к себе домой… Ей и не хотелось узнавать. Лучше просто уйти. Он распахнул плотно закрытые дверцы шкафа, хранящего его дорогую одежду, выполненную по специальному заказу. Гермиона увидела на дверях цветы, что выводились с особой бережностью. Наверное, когда ты одинок, живешь в темной лесной глуши, любое занятие может поглотить тебя с головой. Рисование, исследование магических существ, слежка за школьницей… – Бери любую, – произнес Крауч, возвращаясь к Гермионе. Сильная рука мужчины легла девушке на поясницу, чуть подталкивая ее вперед. Гриффиндорка покорно шагнула ближе к шкафу, что бывший Пожиратель так любезно распахнул перед ней. Карие глаза забегали по разноцветным рубашкам, что хранились внутри. Множество костюмов: в клетку, полоску, утепленных и нет, из тонкой ткани, из плоской… «Зачем ему столько одежды?» – спросила себя Гермиона. По рукам ее забегали мурашки. Гриффиндорка замерзла, устала… – Пока походишь в этом, – почти скучающе протянул Крауч. – Потом я достану твои вещи из замка, если захочешь. Могу купить новые. Ты слушаешь меня? Барти раздражало бездействие Гермионы. Ему не нравилось начало его… Отношений. Крауч положил вторую руку девушке на плечо, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. Гриффиндорка не двигалась, не собиралась снимать полотенце или выполнять приказ Крауча младшего. Если она не выберет себе что-то… Ему придется решить самому, а Барти медлить не будет. – Я не стану тебя слушать. Я хочу домой… – прошептала она, закусывая губу. Терпение, что и так было надломлено, словно сухой сук, сломалось, разбилось… Крауч сделал глубокий вдох, прежде чем развернуть Гермиону лицом к себе. Его пальцы больно впились в бока девушки… Один рывок, и полотенце лежит на полу, темно-синей лужей распластавшись на ровном дереве. Гермиона опустила глаза, страшась взглянуть в черные очи бывшего Пожирателя. В них блеснул металл, не предвещавший ничего хорошего. Руки Гермионы непроизвольно взметнулись вверх, в попытке хоть как-то прикрыться, но их тут же остановили, притянули вниз… – Ты станешь слушать меня, станешь! – закричал Крауч, чуть приподняв лицо девушки за подбородок. – Теперь здесь твой дом и ты смиришься с этим… – Но я… – запротестовала девушка. Всего одно мгновенье, и губы их слились в поцелуе. Жестком, требовательном и неприятном… Единственное, что отличало его от вчерашнего – отсутствие острого запаха алкоголя. Гермиона поморщилась, попыталась отстраниться, но не могла. Стальные объятья Пожирателя все не разжимались, не отпускали ее тонкого тела. Стайка холодных мурашек пробежала по спине гриффиндорки, предупреждая тело об имевшемся уже опыте… Ноги болели, все мышцы в хрупком юном теле ныли от усталости. У Гермионы просто не было сил к сопротивлению, и никакое желание отвертеться не могло пробудить их от живительной дремоты. В ней медленно угасала пресловутая гриффиндорская гордость, умирала, хрипя, точно сбитый машиной голубь. Сильные пальцы мужчины впивались в нежную бледную кожу, грозясь оставить после себя светло-синие отметины чужих прикосновений. Стыдно. Гермиона закрыла глаза, почувствовав, что мужчина опускает ее на пол. – Если будешь слушаться меня, все будет хорошо, – прошептал он, нежно осыпая шею девушки поцелуями. Гермиона лежала неподвижно, боясь, что сделает лишь одно лишнее движение, и ей придет конец. Мышцы болели, горели, точно пламя в адских кратерах. Они нещадно напоминали о том дне, когда гордость девушки была сломана в первый раз, диким зверем разорвана в мелкие клочья. Гриффиндорка услышала, как звякнула молния на брюках мужчины. Ей стало страшно, страшно, что все повторится вновь, в той же последовательности и с теми же обстоятельствами. Что-то внутри болезненно шевельнулось, стальным ножом ударив по ребрам. Гермиона попыталась встать, но не смогла. Тело мужчины прижало ее к отнюдь не теплому полу, придавило своим весом, заставляя гриффиндорку еще сильнее страдать от собственной слабости. Будь она львицей, нашла бы способ сопротивления… Крауч вновь поцеловал ее, избавившись от штанов, что в данный момент ему не нужны… Он хотел подождать еще немного, прежде чем вновь прикоснуться к девушке, но желание жгло грудь. Как долго он жил один? Как долго не видел женского тела? Пряжка ремня с тонким писком ударилась о пол. И колкий звон металла не смог выпутать его из тьмы острого желания, освежить разум, прогнав резкий порыв в небытие. Одежда соскальзывала с тела куда легче, чем грех, впитавшийся в самую кожу, в кости… И Крауч не мог думать о чем-то другом. Барти ругал себя за то, что не может остановиться, не может отпустить Гермиону и помочь ей одеться, но только после того, как все случилось. Разум его словно вновь был под чужой властью. Руки сами скользили по этому стройному телу, изучая каждый миллиметр нежной бледной кожи, такой чувствительной к его жадным до ласки пальцам. Крауч так хотел быть с ней рядом всегда, всю жизнь, что осталась ему. И быть с ней рядом не только так, как сейчас. Гриффиндорка прикусила язык мужчины, как только тот проник в ее рот. Крауч неодобрительно шикнул, пальцами касаясь крови, что стекала с его губ. В глубоких черных глазах вновь блеснуло что-то недоброе, и Гермиона пожалела о минутном порыве силы. Вид собственной крови заводил его. – Плохая девочка, – прошипел Крауч, больно схватив девушку за руки. Его сильные пальцы сжали запястья Гермионы, неосторожно притянув ее руки друг к другу. Всего мгновенье, и они заведены над ее головой. Загнанной львицей смотрела она на своего мучителя, нервно кусая нижнюю губу. Вид страха в глазах гриффиндорки заставил мужчину еще раз вспомнить молодость Пожирателя Смерти. Он сладко улыбнулся, раздвигая ноги девушки, поглощая весь ее ужас. Пальцы его небрежно пробежались по нижним губам несчастной, заставляя ее выгнуться от боли, смешанной с чем-то еще. – А если ты не будешь слушаться меня, я позабочусь о том, чтобы тебе было плохо… – склонившись к уху гриффиндорки, прошептал Крауч. Одним резким движением он вошел в нее, заставив девушку вскрикнуть от острой боли. Ноги непроизвольно дернулись, в попытке приблизиться к телу девушки, к телу, что не успело выделить влагу. Гермиона почувствовала, что слезы наворачиваются на глазах, грозясь оросить пол спальни Крауча. Гриффиндорка боялась, что крики ее заставят Барти ускориться, причинять ей еще больше боли… Она зажала зубами плечо Крауча, боясь издать хоть один, даже самый слабый звук. Боль заглушала все ее чувства, мысли, страхи… Гермиона готова была вновь провалиться в спасительное забытье. Крауч продолжал двигаться в ней, принося с собой лишь боль. Его теплые руки уже не сжимали запястья девушки. Они скользили по ее животу, по бедрам, заставляя грязнокровку дергаться от щекочущих ощущений, что разливаются где-то под кожей. Зубы ее впились в кожу мужчины, придавая ощущениям его остроту, обрамляя их в самую изящную из рамок. Барти почти нежно коснулся щеки девушки, заставляя ту повернуть голову к нему, посмотреть на победителя… Движения его стали мягче, не такими резкими и глубокими. – Ты же не хочешь, чтобы тебе было больно? – спросил он так ласково, что сердце девушки упало. Сколько раз она читала про методы допроса, придуманные Волан-де-Мортом? Сколько раз Гермиона рассматривала портреты выживших Пожирателей Смерти? «Жесткость смешивалась с лаской, заставляя пытаемых мужчин и женщин раскрывать свои секреты, делать ужасные вещи в порыве отчаяния, надеясь на милосердие. Но взгляните в эти глаза. В них нет места ни добру, ни свету. У несчастных не было выбора: только смерть. Разве что, немного более быстрая», – вспомнила Гермиона часть той несчастной статейки. Ей так хотелось плюнуть Пожирателю в лицо, вцепиться в него когтями и убежать, пусть даже встретить смерть в зловещем лесу… Но она смогла лишь ответить: – Не хочу. Звучало это так жалко, так трогательно, что Крауч мгновенно смягчился. Да, он не просто хотел Гермиону. Возможно, что в глубине его черной души, просто не могло существовать чувство более нежное и теплое, чем то, что он питал к девушке в данный момент. Долгая служба у Темного Лорда заставила несчастного забыть о той грани, что отделяет жестокость от человечности. Барти вновь поцеловал девушку, но так нежно, что не вызвал в ней отвращения. Теплые губы, слегка испачканные кровью, с осторожностью коснулись губ Гермионы, заставив ту закрыть глаза. Мягко. Крауч улыбнулся сквозь поцелуй, понимая, что сможет заслужить расположение девушки, если сам того пожелает. Нужно только действовать правильно. – Тогда нужно быть послушной, – прошептал он, губами почти касаясь уха девушки. – Не нужно… Убегать, не нужно меня… Бояться. Гермиона лишь сильнее закусила нижнюю губу и кивнула, не отрывая глаз от лица Крауча. Как бы ей не было обидно, а терпеть столь жесткое обращение девушка не желала. Если можно облегчить себе жизнь, слегка изменив принципы, лишь немного поменяв уклад… Гермиона согласна. Она согласна слушать сумасшедшего, пока тот не терзает ее плоть, пока он добр к ней. И возможно, наигравшись, Пожиратель все же даст ей вернуться домой. Барти погладил девушку по животу, не отрывая черных глаз от ее лица. Он осторожно двинулся вперед, положив палец на самую чувствительную точку тела Гермионы. Девушка чуть выгнулась, вновь почувствовав боль. Не такую острую. Смешанную с чем-то иным, приятным, таким контрастным и сладким, что у девушки вмиг закружилась голова. Она вновь закусила губу, но уже осторожнее, не так яростно, не выбивая из нее каплю крови. Из груди ее все также рвались приглушенные стоны, но было в них что-то еще. Что-то ласкавшее слух партнера сильнее, чем мольбы о пощаде Крауч осторожно поднял девушку с пола, нехотя выходя из нее, мужчина донес гриффиндорку до кровати и нежно уложил пленницу на белоснежные простыни. Словно принцессу, фарфоровую, нежную. Гермиона подумала было, что ласки мужчины кончились этим странным эпизодом, и он оставил ее в покое, но нет. Стоило ей лишь приподняться с кровати, как сильные руки легли ей на плечи, вновь опуская девушку вниз. Крауч недоверчиво глядел на грязнокровку, пока ложился сверху. Он все не мог понять, повторятся ли ее слабые попытки к сопротивлению… Второй раз входить в нее было легче. Разгорячившись, поддавшись настойчивым ласкам, Гермиона охнула, вновь почувствовав мужчину в себе. Она была такой теплой, такой мокрой там внутри, что Крауч еле сдерживался от криков, полных наслаждения. Каждое движение, казалось, приносит ему счастье. Бывший Пожиратель Смерти чувствовал, что он – единоличный «владелец» девушки, что он нужен ей, что она рядом… Прежде, чем излиться, получить высшее наслаждение, Барти опустился к лицу девушки, с жадностью впившись в ее покрасневшие губы. Гермиона выгнулась, почувствовав, что ей будто бы стало чуть теплее… Дыхание мужчины сбилось, стало рваным, неровным. Гермиона лежала неподвижно, а мужчина не решался опускаться на гриффиндорку. Крауч навис над ней, рассматривая стройное девичье тело. Синяки, точно разорванное в клочки ночное небо, покрывали кожу девушки. Темно-синие, ярко-фиолетовые, почти серые… Разноцветные. Барти недовольно цокнул языком, понимая, что некоторые из них – не результат его трудов. Работая в школе, он не видел, чтобы кто-то открыто обижал Гермиону. Да, некоторые слизеринцы посмеивались за ее спиной, но ни у кого из них не хватило бы смелости открыто заявить о чем-то подруге Избранного… Барти осторожно погладил живот девушки, спешно опустившись к нему. Легкий поцелуй остался на нежной коже Гермионы, и девушка вздохнула с облегчением, понимая, что боли уже нет, но что-то неприятное все еще лежит в животе. Крауч поднялся с кровати и подобрал с пола одежду, что скинул так неосторожно. Пожиратель Смерти всегда был предельно аккуратен, и небольшое изменение его жизненных правил лишь указало на то, сколь велики его чувства к Гермионе. Крауч осторожно достал из шкафа старую рубашку, которую носил крайне редко. Белая в крупный синий горох. – Надень и спускайся завтракать, – произнес Крауч мягко, натягивая штаны. – И не плачь больше. Гермиона слегка приподнялась с кровати и протянула руку, чтобы забрать рубашку. Пальцы ее чуть подрагивали от усталости, изможденности. На лице Крауча младшего вдруг возникла привычная девушке сумасшедшая улыбка, неприятная, пугающая. В черных глазах его не было ничего. Ни усталости, ни злости… Он развернулся спиной к грязнокровке и остановился в проходе. Белое дерево заключило его стан в рамку. Теперь он – картина, висевшая у двери. – Мне нужно отлучиться. Ты будешь тут, и даже не пытайся убежать. Дверь тебе не откроется, а эти стекла не разобьются. Помни, что ты должна быть хорошей девочкой, Гермиона. Барти не хотел задерживаться ни на секунду. Ему не нужен был ответ, нет. Он знал, что Гермиона не глупа, она поймет, со временем приспособится. Крауч знал и то, что гордость ее сломана неокончательно. Вполне возможно, что выпады не прекратятся, и слабое сопротивление все еще будет терзать его. Мужчина был готов ко всему. Прежде всего он знал, что оставаться так близко к Хогвартсу – небезопасно. Лучше всего перебраться куда-нибудь дальше, как можно дальше от Англии и ее бесконечных глаз и ушей.