Все правильно, черт возьми, ты должна бояться меня

Птицы кричат, кричат там, в кромешной темноте леса. Они машут сочными потрепанными крыльями, трепещут, смотря хищнику в глаза… Но крики их все равно обрываются. И мрак подкрашивается болью, предсмертной агонией, что словно передается по воздуху, растекается сквозь темноту леса и напряжение его жителей. В колкой предвечерней тьме каждый звук кажется слишком громким, а каждая пропажа – слишком незначительной. Грязнокровка слышала звуки, доносившиеся из чащи. Она могла ощущать их сквозь сон, и точно просыпаться на краткий миг... А вокруг видеть все те же стены, составляющие ее темницу. Пытка Крауча давала свои плоды. Гермиона потеряла чувство времени, и искусственный мрак поляны, на которой обосновался домик пожирателя, путал ее только сильнее. Грязнокровка не знала, сколько она спала, но руки и ноги чуть затекли, а кожу противно покалывало. Ее шоколадные волосы рассыпались по подушке, придавая девушке чуть неряшливый вид. Одна прядь прилипла к щеке, и девушка прежде откинула ее, чем вылезла из-под одеяла. Холод комнаты лизнул ее кожу, и гриффиндорка поморщилась, подбираясь к окну. Она боязливо переступала половицы, опасаясь, что сможет выдать себя гадким скрипящим звуком. А за окном ничего. Деревья, край зеленой поляны… За окном ничего! Вся динамика – здесь, здесь, в доме. Гермиона закрыла глаза, обнимая себя за плечи. Сейчас ей просто необходимо было увидеть чье-то лицо, обнять старого друга или врага, забыть о том, что случилось и не думать о том, что еще произойдет. Ведь мысли о будущем не будут радужными, иллюзий уже не осталось. Гермиона не издала и звука. Она была тиха, как ночь, бесшумна, словно тень, скользящая по полу. Но Крауч все равно зашел. Он уже заглядывал в ее покои, ожидая, когда его пленница откроет глаза, когда она проснется, скинет с себя оковы сна. Грязнокровка не услышала его приближения, и продолжала смотреть вперед, думая о том, как долго ей придется довольствоваться этим пейзажем. – Теперь теплее? Его голос всколыхнул тишину, и Гермиона мрачно глянула на Крауча, обернувшись. Она смотрела на него через плечо, пытаясь понять, стало ли ей теплее. И действительно. Воздух чуть прогрелся, не потеряв своей свежести. Только обернувшись назад, девушка заметила цветы, оставленные на тумбе у ее кровати. – Я наводил уют, пока ты отдыхала. Он заметил это со странными нотками гордости в голосе. Странно, но при этом взгляд у Барта был виноватым. Девушка чуть наклонила голову, осторожно глянув в сторону цветов. Белые лилии. До странного мрачные цветы. Словно возложенные на могилу ее потерянной чести. – Теплее, – призналась она. – Ты разжег камин? – Нет, – улыбнувшись, ответил Крауч. – Немного поколдовал. Я потом научу тебя этому заклинанию, если захочешь. Звучит очень полезно. Уметь согреться и согреть свое жилище. Грязнокровка подняла взгляд на мужчину, когда тот шагнул ей навстречу. Его глаза темнели на бледноватом лице, улыбка уже не кривила тонкие губы. Бесконечно опрятный костюм выдавал в нем аристократа, бывшего представителя высшего класса, о котором такие, как Гермиона, могут только мечтать. Опрятный. И ни пылинки на пиджаке, ни одной торчащей ниточки… Иногда педантичность Крауча убивала. Она бросалась в глаза даже сильнее, чем все его безумие, заключенное в этих черных глазах. И что-то вроде раздражения пробуждала в душе безупречность его образа. Красивый галстук, платочек, спрятанный в переднем кармане пиджака – все в нем идеально. – Послушай, – осторожно начал он. – Мы не так начали… Неправильно, да? Все это с начала и сейчас... До конца. Это не то слово. Барти явно искал другое… Похищение действительно не совсем правильное начало отношений. С похищения вообще ничего хорошего начаться не может. Гермиона глухо усмехнулась, и Барти услышал звук ее голоса. Она смеется над ним? Неужели сейчас, когда Крауч пытается извиниться? – Не нужно так грубо, – почти обиженно ответил он. – Барт, ты… Ты правда считаешь, что это «плохое начало»? – спросила грязнокровка, поворачиваясь спиной к окну. – Правда думаешь, что это может быть началом… Крепких отношений? Крауч сделал шаг вперед. Он удивился, заметив, что гриффиндорка не шелохнулась. Стояла перед ним с прямой спиной, с огнем во взгляде светло-карих глаз. Гермиона понимала, что ничего сделать все равно не сможет. Крауч поймал ее, словно бабочку, заточил в банку и спрятал на чердаке до лучших времен, когда можно будет засушить ее и наколоть на булавки. Только вот… Чего он хочет после? Чтобы девушка заснула в объятьях холода, тьмы и страха? Что ему нужно? Да, Барт уже озвучивал свои желания. Он хочет любви. Но это же так глупо. Гриффиндорка, прочитавшая так много статей об убийцах, их мотивах, о несчастных жертвах, не могла поверить в его дикие россказни. Зачем бессердечному любовь? Все равно, что накинуть пальто на труп. Ему плевать, ему давно не нужно хранить в теле тепло, трупу осталось только разлагаться, медленно пропадая. Так же и бессердечному Барти. Ему нужно было только дожить свое время в Запретном Лесу, не играть в учителей и добрых покровителей, только существовать, никому не мешая. Хоть сейчас, когда дни былой славы остались далеко позади. – Но ты же хорошо знаешь меня, Гермиона. Ты знала меня, пока я учил тебя нашим заклинаниям, – тихо говорил он, подходя все ближе и ближе. Грязнокровка опустила глаза. Она еще не скинула с себя сон, и сейчас чувствовала, как организм ее штормит. Губы саднили от его поцелуев, руки слегка подрагивали. И сам разум девушки не понимал… Сколько времени? Что следует сделать? Лечь спать, проснуться, поесть? Шестерни внутренних часов остановились за ненадобностью, и что-то в организме сломалось. Деревья заслоняли большую часть неба, и искусственный свет от фонаря был слишком ярким. – Помнишь… Помнишь, как мы вместе встречали рассветы? – спросил Крауч, уже смотря ей прямо в глаза. – Помнишь, как ты держала меня за руку, когда смотрела на тех рогатых жаб? – Я держала тебя за руку? – выдержав паузу, спросила она. В голосе девушки Крауч слышал недоверие, но предпочел не заметить его. – Да, – ответил он. – Ты хваталась за меня, как за спасительную соломинку… А я за тебя, Гермиона. Он коснулся ее ладони, дрожащей то ли от холода, то ли от волнения или слабости мышц. А, может быть, это страх накатил, сковав тело единой цепью? Крауч осторожно поднял ее ладонь к своим губам, чтобы коснуться чуть бледноватой кожи, оставить на ней свой поцелуй. Девушка не отняла руки, только закрыла глаза. Пусть целует, если хочет. – Мы можем продолжить уроки, если ты захочешь, – говорил он, делая паузы между поцелуями. – Я научу тебя всему, что умею, Гермиона. А ей так хотелось слушать его голос… Слушать хоть чей-то голос. Потому что тишина сводила с ума. Она заставляла думать, погружаться в страшные мысли. «Что, если никто не придет? Что, если все уже забыли о тебе, Гермиона? Что, если ты погибнешь от холода, и Барт похоронит тебя под полом?». Страшные мысли вереницей пробегали по пустому бальному залу в ее голове. План работал точно так, как Крауч и хотел. Гермиона, потерявшись во времени, лишившись какого бы то ни было общения, вынуждена была прильнуть к единственному живому человеку из своего окружения. А Барту было плевать. Любовь ли ее толкает к нему, ненависть ли… Со временем любое чувство преобразуется во что-то теплое, нежное, необходимое. – Я люблю тебя, – признался он, осторожно целуя ее плечо. – Люблю так, как никого не любил. – Может… Это не любовь? – спросила девушка, не открывая глаз. – Нет. Его уверенность не могла быть надуманной. Крауч понимал, что знает себя лучше, чем все остальные, и если он когда-нибудь вообще чувствовал привязанность, искреннюю и теплую, человеческую, но не рабскую… То только сейчас. Сейчас, пока она была рядом, пока она волком глядела на него. Как пес, чей хозяин особенно жесток с ним, незаслуженно, вероломно жесток к слабому зависимому существу. – Я грешен, Гермиона, грешен, – шептал он, целуя ее щеки, шею. – Я знаю, что совершил много плохих поступков… Но разве человек не может измениться? И грязнокровка на секунду распахнула глаза. Она не смотрела на Крауча, не отдалялась от него, желая избавиться от цепких рук. Просто стояла там, прислонившись к подоконнику, стояла… Смотрела в стену. Жалость вдруг волной прокатилась по телу, и Гермиона почувствовала дурноту. Что-то защемило в горле, хотелось ответить, но язык не двигался. Гермиона только стояла, наблюдая. – Прошу, не бросай меня так, – шепнул он наконец. И губы ее дрогнули. Не от страха, но от отчаяния. Гермиона, склонная жалеть потерянных созданий, Гермиона, что боролась за права эльфов, Гермиона, что рождена для борьбы с несправедливостью… Вдруг прониклась жалостью к Барти Краучу. Его теплые руки обнимали ее за талию, тянули к себе. Губы блуждали по шее, рисуя на ней влажные дорожки. Девушка осторожно провела ладонью по его волосам. Мягкие, приятные на ощупь… «Да, все началось не так, как должно было… Но он же не со зла. Просто не умеет действовать по-другому, не может иначе, Гермиона. Дай пропащему шанс, не отвернись от него, как отвернулся целый мир», – шептала совесть, все громче и громче барабаня по ушам. Гермиона повернулась, чтобы поцеловать его в щеку. Так мягко, так осторожно, словно целовала больного. Крауч застыл. Он пару секунд сжимал ее талию длинными тонкими пальцами, чувствуя огонь, жарящий его грешную душу. Словно бы мир вокруг остановился, чтобы взглянуть на столь странную пару. Барти словно видел все издалека. Она поцеловала его… Точно ангел, ласкающий демона. Точно цветок, что опустился до грязи, держащей его на месте… Послышался смешок. Короткий смешок сумасшедшего. Гермиона чуть дрогнула, испугавшись, но Крауч поспешил поцеловать ее в губы. Нежно, осторожно, так, как должен целовать любящий мужчина. И девушка поддалась ему. Ее руки вновь прошлись по его волосам, теперь уже находя их не нежными, а колючими. Но она не отняла руки, только продолжила прижимать Крауча к себе. Его пальцы горячи, словно лезвия ножа, режущего металл. Он впивается в ее кожу, точно оставляя за собой полосы – дорожки, ведущие к ее уже разлагающейся душе. И Барти продолжал терзать ее губы своими, выбивая из девушки остатки гордости, сильнее прижимая ее к окну. Грязнокровка глухо вскрикнула, почувствовав, что Крауч стягивает с нее одежду. – Если ты не хочешь… – шептал он в ее губы. – Мы не станем. Но Гермиона точно не знала, хочет она или нет. Смутное чувство страха все еще пиналось внутри, но оно отходило назад, когда сильные руки с нежностью гладили ее кожу. Тело хотело ласки, тело скучало по объятьям, по теплу. И Гермиона разрешила Барти продолжить, решив, что недостаток общения с друзьями можно компенсировать общением с ним. Барти улыбался, продолжая целовать ее. И в этой его улыбке больше не чувствовалось безумия. Крауч стягивал одежду грязнокровки, совершенно не думая о том, куда бы ее положить. Он кидал тряпье на пол, словно укрывая им пустое пространство. Теперь Гермионе хватало тепла, она не мерзла в его мощных руках, не лишенных чуть дикой мужской силы. Осторожно проведя рукой по ее волосам, Крауч отошел назад. Теперь, когда девушка жалась к стеклу, лишенная какой бы то ни было одежды. Он желал видеть ее всю. Каждую царапинку, каждый след на бледной коже, каждый волосок. Розовые горошины сосков набухли, и Барт опустился перед девушкой на колени, потянувшись к ее груди. Его губы заключили один из них в объятья, мягко оттягивая кожу, заставляя грязнокровку дышать чаще, закусывать губы сильнее. Он все сжимал руками ее талию, терзая молодую грудь. Девушка всхлипывала, чувствуя его липкий холодный язык, вздрагивала всем телом, не желая ни отстраняться, ни подходить ближе. И когда губы его покинули то чувствительное место, девушка почувствовала пустоту, словно ей… Словно ей хотелось продолжения этих ласк, этих игр с ее нервами. Но Крауч не спешил останавливаться. Он спускался вниз не за тем, чтобы потом подняться. Барт обхватил ее бедро, обхватил так легко, что губы его невольно дрогнули в улыбке. Крауч заставил девушку поднять ногу, задержать ее в удобном ему положении. И его губы коснулись ее там… Там влажно, так неуютно, и, в то же время, так сладко… Он быстро нашел ту самую точку, ту вершину всех ее желаний. И действуя умело, заставил грязнокровку протяжно вскрикнуть. И теперь пришла ее очередь сходить с ума. Все эти поцелуи, все эти ласки там, внизу, доставляли слишком сильное удовольствие. Словно тысячи муравьев бегали под кожей, щекоча ее, заставляя руки и ноги невольно вздрагивать, пытаясь отмахнуться от навязчивых ощущений. Девушка закусила губу, стараясь не кричать от стыда или удовольствия. Пока Барти орудовал с ней так, как хотел, как умел… Он сладко целовал ее, выбивая из груди все новые стоны. Одобрение и стыд, страх, интерес… Сколько всего он слышал в ее дрожащем голосе? Крауч вновь почувствовал теплую руку на своих волосах. И теперь она сжала пальцы. – Хватит, – шепнула она тихо, заставляя Барти встать, чтобы приблизиться к ее покрасневшему лицу. – Мне… Мне продолжить? – Да. Казалось, что мужчина никогда не слышал слова слаще. Он притянул ее к себе, отдирая от подоконника, поднимая с места. Проводя рукой по уже увлажненным губам, мужчина тихо усмехнулся. Крауч медленно расстегнул ширинку на брюках, стянул их с себя, бросая в кучу вещей, сваленных за его спиной. Тяжелый фланелевый пиджак Крауч трогать не стал, и Гермиона притянула мужчину к себе, намотав на кулак его галстук. Как в сальных фильмах, чьи кадры она мельком видела по телевизору. Приятно чувствовать ее поцелуи, приятно касаться ее кожи своей, и вбирать в легкие запах желания. Не только его желания, совместного, общего. Гермиона всего на секунду ощутила его напряженную плоть, когда та прижалась к ее бедру. Страх легко уколол ее, и в разуме мелькнули слова: «Беги». Девушка непроизвольно дернулась в попытке отвертеться, но Крауч, готовый к такой реакции, удержал ее на месте. Он вошел в разгоряченное лоно гриффиндорки, вновь прижимая ее к подоконнику. У нее был выбор раньше, в начале, но не теперь, когда огонь в нем бушует с силой лесного пожара. – Тише, – шепнул он, комкая в объятьях ее потное тело. – Тише, тише. Его голос успокаивал, рождал в животе странное, но приятное чувство. Первое движение отозвалось легким дискомфортом, но за ним тут же последовало что-то совершенно иное. Приятное, нежное, легкое. Гриффиндорка обхватила руками шею Пожирателя, понимая, что начинает сползать. Его руки тискали ее талию, и движения становились все грубее, словно Барти вдруг услышал первобытный топот предков. В Крауче просыпалось животное, скованное тысячью цепей. Он не желал причинять грязнокровке боль, и не причинял ее. Губы трогали ее шею, зубы изредка оставляли на ней следы, и гриффиндорка чувствовала каждое движение. Каждое касание внутри и снаружи ее тела, каждый поцелуй и укус, каждый шлепок тела к телу. Крауч уже не щадил ее чувств, понимая, что теперь это ни к чему. Он двигался все быстрее, все жестче, и стоны, слетавшие с ее губ, были только громче, громче, громче. Слова. Она пыталась произнести их. Только с губ слетали лишь звуки, только гласные, растянутые в животных криках. Ее пальцы гладили его спину, ее ногти царапали его кожу, а губы все не смыкались. И боль смешалась с удовольствием, с чем-то острым и горячим. Девушка вздрогнула всем телом, подавив финальный стон. Нет, такого удовольствия она ему не даст. Никаких подарков, этого хватит. И когда Крауч уже не мог терпеть эту муку, он сильнее прижал ее к подоконнику. Спина гриффиндорки ощутила холод стекла. Ее ноги дрогнули… По телу прокатилась волна новых чувств. Горячо. Гермионе стало слишком горячо, и она выгнулась, ощущая неимоверную жажду, утоленную за секунду… Барт поцеловал ее, дернувшись внутри. Его пальцы прошлись по спине девушки, дотянувшись до острых лопаток. Он поцеловал Гермиону в щеку, наконец, покончив с ее красными губами. Его грудь томно вздымалась, пока легкие поглощали воздух, пока тело насыщалось кислородом. Крауч навис над девушкой, припал к ней, осторожно рассматривая красные от пережитого щеки. – Я люблю тебя, – шепнул он сбивающимся голосом. – Я… Я… Ответ Гермионы заинтриговал его. Крауч поднял глаза к ее очам, всматриваясь в самую глубь. Темно. Они не холодны, как его собственные, но темны и неподкупны. Ничего не разглядеть в ее еще расширенных зрачках, не найти там ни страха, ни боли. Только замешательство рисовалось на лице. – Я… Вымоталась, – ответила девушка, помедлив. – Сколько времени? – Вечер, – ответил Крауч, уклоняясь. Он ожидал другого продолжения фразы, уже, казалось, слышал его. – Только вечер… Но заветного « Я тебя тоже» не случилось. Потому что Гермиона врала крайне редко и до жути плохо. Она восстанавливала дыхание, и сама ждала от него другого ответа. Более точного. Какая-то часть ее тела понимала, что сейчас вечер. Другая – нет. И Барт не сжалился, не раскрыл тайны, волновавшей ее так остро. Только вечер.