Записки для отчета

      Кассандра с растущим раздражением читает листы с длинными и скупыми на красивые слова отчетами разведчиков Лелианы. Пентагаст очень уж хочется напиться чего-нибудь обжигающе горячего, до слез горького и лечебного, пахнущего сушеными травами, ибо воительницу неудержимо клонит в беспокойную, неприятную дрему с раннего утра. Хочется растерзать чужие отчеты, изорвать каждую строку с сухими четкими словами в клочья и сжечь в камине, смешав с седой золой. Кассандру раздражает все, от упорных тренировок у растрепанного манекена, с которого съехала шляпа, до тонких книг с романтическими стихами. Все, кроме величественной персоны Инквизитора, кроме высокого и седого не по годам Лавеллана.       Пентагаст устало хмурит брови и в очередной раз посылает первого попавшегося мальчишку, на этот раз краснощекого и улыбчивого, к Варрику, прекрасно зная, что гном занят. Но гном медленно приходит к утомленной Кассандре в таверну, со злобой присаживается на скрипящую скамью, и Пентагаст со невеселой усмешкой отмечает требовательный взгляд серых глаз.       — Что еще интересует, Искательница? — с язвительной, но забавляющей ноткой в сипловатом голосе интересуется гном, устало подперев голову крепким кулаком. Вид у Варрика потрепанный, такой же усталый и сонный, как и у самой воительницы.       — Инквизитор. Прошлый отчет о Вестнике был отвратителен, вернее, гораздо хуже и позорнее, чем отвратителен, если можно сказать так. Но не об этом. Я позвала тебя затем, гном, чтобы ты узнал о нем что-нибудь действительно стоящее и более личное.       — Я сплетни отбираю только для книг — с ними забавно и даже интересно получается, — криво ухмыляется Тетрас. — На кой-черт мне пытать разумного Лавеллана твоими неуместными вопросами?       — Затем, что я прошу.       — Мне уже можно бежать за кипой бумаг, что сейчас, к сожалению, пылится у камина? — улыбается Тетрас, в глазах которого мерцает загадочный блеск манящего азарта.       — Я серьезно прошу, — рычит Кассандра. — Будь так добр и заведи с ним хорошую беседу. Ибо, кажется, только ты способен развязать язык молчащим долийцам во всей Инквизиции.       — Я не способен, — серьезно замечает гном. — А вот большая кружка браги вполне…       — Без алкоголя, — шипит Пентагаст, поднимаясь со скамьи и нервно схватившись за гладкий эфес длинного меча, — просто разговори его.       — Да-да, — быстро кивает головой Тетрас и провожает медленно удаляющуюся Кассандру прищуренным взглядом.        Варрику вовсе не охота мчаться за чистыми листами для кропотливой записи, вовсе не охота разыскивать седого Аллароса по заснеженному Скайхолду в это морозное, солнечное утро. Тетрасу хочется домашнего уюта, тепла и какого-нибудь обжигающего горло отвара, чтобы снять докучающую сонливость, чтобы заняться чем-нибудь полезным. Но Варрик, в противовес своим сокровенным желаниям, идет к камину и забирает стопку едва помятых, но по-прежнему чистых листов, которые так необычно шуршат в руках. Тетрас совершенно не думает над замысловатыми вопросами для Аллароса, не думает о том, что хочет видеть озлобленная Кассандра на пожелтевшей бумаге. Гном просто нехотя и тяжело поднимается, слышит тихий скрип скамьи и направляется к крепостной стене, надеясь встретить молчаливого Лавеллана. Лавеллана, робкую улыбку которого хочется увидеть гораздо больше, чем еще один беспокойный сон с алеющими кошмарами Кирквола.       С прошлого «отчета» о седом долийце остались только светлые, приятные воспоминания. Варрик отчетливо осознает, что с Инквизитором спокойно можно найти общий язык, можно отыскать темы для оживленного разговора и они окажутся вполне интересными. Ведь есть те, кто не любит говорить без важного дела. Наверно, к этому числу Тетрас отнес бы и Лавеллана. Холодного, неприступного эльфа-отступника, с которым почему-то было приятно молча стоять. Стоять без лишних слов, без колких замечаний и претензий, а просто наслаждаться тишиной.       «Алларос не беседует попусту. Болтовню игнорирует»       Тетрас находит Аллароса на прежнем месте в одиночестве. Алларос, казалось, и не спускался с крепостной стены после последнего разговора. Маг с затаенным интересом посматривает на двух парящих в голубом, безоблачном небе орлов, и едва заметно вздрагивает, когда птицы совершают ловкий пируэт в мерзлом воздухе, взмахнув широкими крыльями и взлетев выше.       — Нравятся? — спрашивает Варрик, подходя ближе и становясь рядом с эльфом.       — Нравятся, — хрипло соглашается собранный Лавеллан, и гному кажется, что голос ледяного мага стал еще тише и проникновеннее. — Вновь отчет для Искательницы?       — Проницательности тебе точно не занимать, — губы напряженного Тетраса растягиваются в подобии улыбки. — Ей не понравился последний отчет. Не все же желают слышать правду, пусть и написанную на старой бумаге.       — Правду?       — «Корифей — мудак».        Тонкие губы Лавеллана едва заметно дергаются в понимающей усмешке, но в темных глазах по-прежнему властвует отстраненность и холод морских глубин. Временами Варрику кажется, что сам Инквизитор все равно, что глубокий, с твердым каменным дном океан, таящий в себе множество нераскрытых тайн. Алларос — мудреная загадка, Алларос — незнакомый шифр из строк отчета, который Тетрасу очень хочется разгадать и записать на клочке бумаги. Но ведь тогда исчезнет все скрытое очарование, и холод, струящийся по тонким длинными пальцам эльфа подобно ледяной змее, будет уже не так мерцать в лучах солнце. Варрик хочет знать больше о Лавеллане, хочет знать все, до последней крупицы, вопреки отчетам для Пентагаст и нарастающей сонливости. И Тетраса останавливает лишь знание — когда-нибудь тайна будет разгадана, она потеряет свой заманчивый, привлекающий вид, став простым знанием.       «Частые вопросы вредят. Лучше растягивать беседу»       — Почему именно ледяная магия? — внезапно спрашивает Варрик, прерывая поток собственных спешащих мыслей и поудобнее перехватывая листы.       — Величественнее и спокойнее, — отвечает Лавеллан так, что у гнома создается волнительное ощущение — эльф только и ждал этого вопроса.       — Гром и молния тоже вполне величественны.       — Но резки. Лед можно направить взмахом. Он уверенно касается пальцев, оставляя белую пелену, он срывается с кончиков, он покрывает ноготь ледяной коркой, перед тем, как устремиться в противника. Обычно после этого руки очень холодные, влажные, становятся шершавыми и грубыми, приобретают едва заметный взгляду красноватый оттенок. Опасная, сильная, но прекрасная магия.       — Любишь холод, — словно подтверждает мысли Аллароса гном, с улыбкой взглянув на тонкие, будто выточенные из мрамора руки Инквизитора. Лавеллан все чаще кажется статуей, что соткана из прозрачного, но крепкого льда. В мыслях долийца скрыта большая сила, чем в этом мерцающем Якоре Корифея, что словно рвется из ладони, пробивается сквозь бледную кожу и отдает зеленоватым цветом.       «Ледяной эльф со снежными волосами. Мерцающая метка кроется в ладони»       — Долийцы или городские? — тем временем продолжает Варрик.       — Люди, — заявляет Алларос, лишь на мгновение взглянув на натянуто улыбнувшегося гнома, — с ними проще. Долийцы — сплошь традиции, сотворенные в веках. Городские — жалобы на несчастную жизнь и пустые причитания без цели.       — Не всем же везет свободу получить, — осторожно замечает встревоженный Тетрас, ожидая обидчивого молчания от эльфа.        Но, на его удивление, Лавеллан лишь нервно хмурится и странно, словно с презрением фыркает.       — Надо уметь грызться за свою свободу, — голос у Аллароса разительно меняется, становясь громче, четче, увереннее. — Иначе ее не достойны. Тот, кто не рвется защищать свои идеалы, мысли и действия едва ли заслуживает внимания. Не находишь?       — Кто знает, — неопределенно пожимает плечами Варрик. — может, ты слишком суров к эльфам?       — Это ведь мое мнение, — устало напоминает маг, прикрывая глаза, — а значит, я могу и сурово, порой жестоко судить о чем-либо. Ты задал вопрос — я ответил.        «Любит настойчивых, сражающихся за свои идеалы. Не любит эльфов. Любых эльфов. Может идти на крайние меры, судя по словам.»       — Из животных кто-нибудь нравится? — Тетрас с запозданием понимает, что все прежние неудачные темы ничто по сравнению с этим.       — Наги. Немного коты.       — У меня был один знакомый в Киркволе, который любил котиков, — Варрик неловко сглатывает, думая, что очень зря упомянул в разговоре эту деталь.       — Любил?       — Может и сейчас любит. Я уже давно его не видел, впрочем, как и остальных. Как и остальных, — тяжело повторяет гном.       — Думаю, они тоже по тебе скучают, — тихо говорит Лавеллан.       — Думаешь?       — Уверен.       Тетрас верно думает, что Алларос прекрасно умеет поддерживать собеседника. Только не трепетными утешениями, что лучше подошли бы впечатлительным барышням, а простыми словами, не содержащими ничего особенного или таинственного. Простыми «уверен», «да» и еще другими словами, которые гном не запоминает. Маг знает, что Варрик не расклеится, видит, что писателю нечего сказать и оттого не продолжает неприятную, щекотливую тему, а молчит, терпеливо ожидая еще вопроса. Очередного легкого и не кроющего выгоды вопроса, что задаст ему любопытный гном, который отговаривается важным отчетом для Пентагаст, а на деле желает разгадать Инквизитора, как узорную мозайку. Тетрасу кажется, что Лавеллан видит его насквозь. Видит сбитые в кучку мысли, смотрит в растерянные серые глаза, угадывает следующую фразу и знает все, что нужно говорить. Гном невольно ежится под внимательным взглядом, но про себя все равно отмечает новое.       «Уважает чужие тайны. Не лезет не в свое дело. Не любопытен, способен качественно поддерживать спутника. Возможно, видит насквозь мысли».       — Что-то еще? — прерывает молчание Лавеллан, обернувшись к застывшему гному.       — Пожалуй, на сегодня достаточно, — бормочет писатель. — Если еще захочешь побеседовать — приходи в таверну. Здесь, на крепостной стене, очень холодно.       — Посмотрим.       Тетрас вновь убегает к родному камину, но уже не вдохновленный разговором с тихим Инквизитором, а скорее смятенный. Варрик совершенно не представляет, что писать. Густые капли чернил срываются на сухой лист бумаги, образуя расползающуюся кляксу. Тетрас что-то шипит сквозь зубы и берет новый лист, который вскоре тоже омрачает капля. Варрик злится, но внешне остается спокоен и бережно берет последний, третий лист, обещая самому себе не отвлекаться на лишние мысли.        Новое тайное собрание Инквизиции без Инквизитора знаменует меньше сюрпризов от писателя, чем в прежний раз. Кассандра уже не рычит, а просто утомленно вздыхает и откладывает лист с аккуратно выведенной надписью в сторону, с напряжением посматривая на хмурого, ссутулившегося Тетраса.        В помятом листе, который берет в руки Каллен, красуется строка:       «Любит нагов и котиков».