Холодное лето

Эржебет хотела выйти из экипажа первой, чтобы помочь мужу, после несчастного случая нуждавшегося в поддержке, однако он опередил её и подал руку, чтобы она опиралась на него. «Я никогда к этому не привыкну», – подумала она. – Идём, дорогая. – Человек, ради которого она бросила всё и сбежала из дому, чтобы выйти замуж, кротко улыбался. – Мы уже почти дома. – Да, Родерих. Мелкий гравий шуршал под их ногами. – Как твоё самочувствие? – Немного давит. Похоже, скоро будет гроза, – ответил Родерих. – Остановись. Она послушно остановилась. В памяти отчего-то мелькнул его белый плащ; тогда он оттолкнул её – пусть она ударилась, падая на пол, но осталась цела. А Родерих… – Видишь, даже столько долгое отсутствие не испортило эти розы. – Эдельштайн, опершись о трость, наклонился к кустам, росшим вдоль дорожки. – Они почти так же прекрасны, как моя Эржебет. Думаю, – он протянул руку и сорвал красный цветок, – один из них достоин украшать тебя. Эржебет робко улыбнулась, пока Родерих осторожно прикреплял розу к её платью. Они были вместе несколько лет, но она так и не смогла привыкнуть к его несколько старомодным взглядам. Иногда она спрашивала себя, не кажется ли сама невежественной своему любимому мужу, но он развеивал все её сомнения и страхи. – Ты не устал? Ей с улыбкой ответили: – Немного притомился. Роза колола её сквозь ткань, но Эржебет улыбалась, идя под руку с Родерихом. Всего лишь маленькое неудобство, одно из многих, что приходилось терпеть, иногда сжимая зубы и поднимая голову с улыбкой: она знала, на что шла, когда выходила замуж, ведь Эдельштайн разъяснил ей всё в попытке отговорить от неравного брака. «Интересно, о чём он думает? О неухоженности поместья? О нашем будущем? О музыке? Хотелось бы мне знать…» – Эржебет, держись позади меня. – Что-то не так? – Она послушно отступила от двери и встала за мужем. – Скорее всего, – прошептал он, осторожно открывая входную дверь и держа трость наизготовку – кто мог подумать, что в ней прячется клинок? Родерих бесшумно зашёл в дом. – Осторожно, порог… Эржебет ступала так же тихо, как и Родерих. Жаль, при ней не было оружия… – Кто ты? – Голос Родериха резок. Он направил трость на незнакомца – который держал их на прицеле пары револьверов. – Родерих? Ты, что ли? – Незнакомец сощурился, разглядывая их, и опустил оружие. – Гилберт? Ты вроде бы уехал куда-то из страны. И где София? Я писал ей, что скоро приеду вместе с женой, но ответа не получил. – Эдельштайн оперся о трость. – Умерла София. Проходите, я свет включу и запру дверь. Пока Гилберт, что-то бормоча под нос, возился с ключами и щёлкал целым взводом выключателей, Эржебет оглядывалась вокруг. Небольшой холл, двери в правое и левое крылья дома, деревянная лестница на второй этаж – ничего необычного. Доспехи, огромные вазы на полу, вычурная люстра… – Погоди, если она умерла, кто смотрел за воспитанниками? – Сами за собой и смотрели. Я приехал так быстро, как только смог, и то к тому времени после похорон прошло месяца полтора. Слуг она незадолго до смерти отпустила, уладила почти все дела, так что… – А-а-а, дядя Гилберт, дядя Гилберт! – донёсся детский крик со второго этажа. – Чёрт, да что там за десять минут-то случилось, – прошипел Гилберт. – Короче, Родерих, давай я всё за ужином расскажу, твои комнаты свободны, я на днях там пыль протирал. Надеюсь, тогда же нас представят, – он учтиво поцеловал руку Эржебет и умчался наверх. – Гилберт, чёрт тебя дери!.. – Похоже, и кузина Юлия приехала… как всегда, в гневе рвёт и мечет, не следя за языком, – вздохнул Родерих, вешая пальто. – Как ты относишься к идее жить вместе с моими дражайшими родственниками? – Если мы сможем уживаться под одной крышей, то почему нет? – пожала плечами Эржебет. – Ты не забыл, что мне нужно осмотреть твой протез? – «И что для меня большая семья под одной крышей не такая уж и проблема?» – Нет, дорогая. Поднимемся наверх, я ознакомлю тебя с расположением комнат… Эржебет с удовольствием возилась на кухне. Вопреки ожиданиям и многочисленным слухам, она находилась не в подвале, а на первом этаже – справедливости ради, в самом дальнем от парадного входа помещении, отлично проветриваемом, светлом, оборудованным на небольшой штат кухонной прислуги. Родерих сидел за столом и нарезал овощи. Рядом притулились два ребёнка, занятые чисткой яиц, лука, орехов – которые Эржебет позволила есть до ужина – и уборкой накапливающихся остатков. – А что тётя Эржебет готовит? – Ничего особенного, Феличиано, – ответила она, забрав у Родериха уже нарезанное, чтобы кинуть тушиться на сковороду. – Овощное рагу, пёркёльт с тархоней, суп а-ля палоц и… – А халасле? – подал голос Родерих. – Для халасле нужен свежий карп. Приготовить его завтра? – Пожалуй… – Феличиано, Вихрам, идите наверх, – обратился к детям Родерих, – попросите Гилберта и Юлию помочь вам накрыть стол. Хорошо? – Да, дядя Родерих. Идём, Феличиано. – А если честно, – заговорил Родерих, как только дети ушли, – то что ты готовишь? Я не заметил многого из того, что нужно. – Тушу овощи, делаю подливу и варю картофель. Звучит не так уж и здорово, верно? Но больше я ничего не смогла отыскать. Завтра приготовлю всё, что сказала. – И халасле, пожалуйста. – Разумеется. Родерих, расскажи мне о своей семье. – Это не повредит нашему ужину? – Ну что ты, я очень внимательна. Как твоё самочувствие, кстати? – Думаю, завтра нужно будет заменить верхний ряд… Даже не знаю, с чего начать рассказывать. Слишком много всего. – Начни с сестры. – Эржебет бросила взгляд на часы. «Так, скоро тушить следующую порцию…» – Моя сестра была немного старше меня, – откинувшись на стуле и возведя глаза к потолку, монотонно начал Родерих; Эржебет не перебивала – она успела привыкнуть к подобной манере его рассказов о чём-то личном. Неохотно её муж расставался с этими знаниями. – Но София была болезненным ребёнком. Впрочем, как и я. Многие поколения родственных браков так просто не исчезают. Помнится, последним на дальней кузине женился мой прапрадед… или его брат, точно не скажу, и то исключительно из-за угасания ветви. Даже не знаю, со сколькими благородными семействами я в родстве. Впрочем, наши родители лелеяли вместе с родителями Гилберта идею соединить вместе Эдельштайнов и Байльшмидтов – благо, у них тоже были дочь и сын. Софию с детства готовили к тому, что она выйдет замуж за Гилберта; не знаю, как она относилась к этому. Может, ей было всё равно, может, она давно смирилась с такой участью, поскольку в городе ей никто не нравился из молодых людей нашего круга, а может, она знала, что идея провалится. Ей нравилось возиться с взятыми на воспитание сиротами – удивительный проблеск милосердия, но ведь тебе, Эржебет, повезло: ты не знаешь моих родителей… Хотя Вихрам, кажется, тоже мой кузен… – А как же Феличиано? – А Феличиано талантлив, хоть и мал. Надо будет возобновить с ним уроки «изящных искусств», как это называлось у нас дома. – Он будет рад. – На сковороде зашипела новая порция овощей. – Ты должен был жениться на кузине? – Да. Наверно, так оно и было бы, если только Юлия не сбежала из дома. Прихватила свои инструменты, немного денег – и была такова. Меня это не очень расстроило, как ты понимаешь, Эржебет. Уязвлённые родные распространяли слухи, что она сбежала вместе с Гилбертом, который благополучно уехал за границу на учёбу, что они вступили в банду мятежников, сколотили разбойничью шайку… В общем, разговоров было много. Десятый год, пожалуй. Потом я тоже покинул отчий дом. София изредка писала мне. Но года три назад прекратила. – Потому что умерла? – Не знаю. Нужно будет проведать её могилу… если, конечно, Гилберт не приврал. – А твои родители… – Эржебет помедлила. – Умерли семь лет назад. Даже, пожалуй, почти восемь. Нет, дорогая, поверь: они вовсе не были хорошими людьми. Возможно, в прошлом столетии им было бы лучше, но родились они в этом… В столовой пахло пылью и сыростью, пусть даже все окна были распахнуты. Недалеко от них ещё веяло ароматом диких цветов – сад за окном был запущен, и, судя по виду, достаточно долго, – но комната всё равно не проветривалась. – Нужно будет навести порядок, – вздохнула Эржебет. – Феличиано, ты мне поможешь? – Да! – Может, уже приступим? – Она повернулась к мужу. – Если они сейчас не спустятся, то начнём, – кивнул Родерих, поправляя салфетку. – Вихрам, почему они так долго? – Тёте Юлии тяжело сейчас двигаться. – Ребёнок отвечал явно неохотно, опустив свои холодные голубые глаза вниз. – Я сама, Гилберт! – О, а вот и они. Видишь, милая Эржебет, не так уж они и задержались… Гилберт бегом спустился и отодвинул оба пустующих стула, чтобы с облегчённым вздохом рухнуть на один из них. По лестнице, вцепившись в перила и очень медленно перемещая закованную в сплошную «броню» ногу, что замедляло ход, осторожно спускалась девушка. Длинные льняные волосы, длинный пиджак – что-то это напоминало Эржебет, но вспомнить она никак не могла. – Всё, я спустилась, все довольны и счастливы, – раздражённо заявила она. – Родерих, ты маленький садист, понял? В этом доме определённо нужен подъёмник! – Да, да, я подумаю над этим, Юлия, а теперь, будь так любезна, продемонстрируй нам хорошие манеры. – Если вам уж так хочется… – Юлия насмешливо поклонилась. – Кто я, собственно, такая, чтобы спорить со своим кузеном в его же доме? И не смотри на меня так, ясно? Были бы у тебя такие проблемы с костями… Фройляйн Хедервари, далеко же вас занесло от родного дома. Хотя вы едва ли меня вспомните, я ведь приехала незадолго до вашего побега. – А… – Эржебет поднялась и протянула руку Юлии. – Мастер Байльшмидт! – Всё же вспомнили. – Девушки пожали друг другу руки и уселись за стол. – Ну, вы всё же были нередким гостем у нас с братом. Он вам не говорил, что я вышла замуж? – Упоминал как-то вскользь. Но звать кого-то «фрау», не зная, с кем там сочетались браком, как-то глупо, на мой взгляд. – Юльхен, по-моему, сейчас это поразительно очевидно, – сказал Гилберт. – Да-а? Ой, как хорошо, что я сбежала из дома раньше, чем меня заставили выйти замуж за Родериха! А то неловко получилось бы. Ужас какой, в самом деле. – Юлия, всё было бы не так ужасно, как ты говоришь, – недовольно заметил Родерих. – В империи узаконены разводы. – Скажи это нашим, хвала Господу, почившим родителям, которые наверняка устроили бы венчание! От церкви так просто не убежишь, а заваливать Рим письмами мне недосуг. – Кстати, о письмах… – Кстати, я на днях писала мастеру Хедервари, но письмо почему-то вернули. – Адрес не так написала? – скептически поинтересовался Гилберт. – Я проверяла! Всё правильно написано, а они вернули со штампом, что такого человека не существует! – Давайте я попробую, мастер Байльшмидт, – предложила Эржебет. – Я вложу ваш конверт в своё письмо и отправлю их вместе. – Отлично! Напишите тогда, чтобы прислал телеграфный… ну что там нужно, чтобы телеграммы посылать? Недавно протянули туда, когда перебой с почтовым сообщением был крупный. Тогда ещё, ну, я рассказывала же тебе, Гил, стягивали части, потому что нашли очередных революционеров. – Революционеры? У нас-то? Это практически невозможно. – Ну почему, – вмешался Гилберт, – чем дальше от властей, тем больше мятежников. Их же нужно куда-то ссылать! – Ну да, а самим им нужно где-то прятаться, – ехидно добавила Юлия. «Всего лишь две недели прошло, – успокаивала себя Эржебет, расставляя книги в библиотеке по местам. – Всего лишь две недели. Родерих говорил, что весь путь займёт две недели, если брат ответит сразу же. Может, у него не было времени… Или письмо задержалось». Четырнадцать дней. Всего лишь. После тех полутора месяцев, за которые они обменялись лишь парой писем, полных тревоги. Она устало села на ступеньки небольшой лестницы. Сколько всего успело уже произойти? Её представили местному светскому обществу, что было весьма и весьма скучным. Впрочем, Родерих и не настаивал на поддержании каких-либо связей, отправляя каждую визитку обратно к владельцу с в высшей степени вежливым отказом. Она несколько раз поправляла его протез после визитов врачей; он же постоянно спрашивал, не начала ли затягиваться его рана, а Эржебет только мотала головой – «Разве тогда доктор не сказал, что такое не затягивается?» А ещё Юльхен с её ногой… И воспитание Вихрама и Феличиано, и работа по дому, и прогулки с Юлией, и уход за садом, и походы на рынок – больше некому было заниматься домашним хозяйством, хотя все помогали, чем могли: Байльшмидты держали весь второй этаж в чистоте, дети помогали с садом, Родерих приводил первый этаж в порядок. Как она справилась бы без них? Эржебет даже не хотела думать, чем кончилась бы такая жизнь. – Почта! – Радостный крик Феличиано донёсся из распахнутого окна. – Не дотянетесь, не дотянетесь! Эржебет! Феличиано, сбегай за ней! – На улице хохотала Юльхен. – Скажи, что почта пришла! Ну, не плачь, держи своё письмо. Вихрам, ты мою трость не видел? – Нет. Она слышала топот по лестнице. В доме было слишком тихо: все ушли на свежий воздух. – Тётя Эржебет, там почта пришла! – Да, я уже иду. Вы так гомонили на улице, что мне было слышно. – А мне тоже письмо пришло! – Правда? Откуда? Если это секрет, – Эржебет прижала палец к губам, – то не говори. – Это от моего старшего брата! Он в Испании сейчас! – В самом деле? И как там, в Испании? Ему нравится? Там есть всё, что он так любит? – Не знаю, – доверчиво ответил Феличиано, – братик пишет на испанском, и я не всегда понимаю… – Родерих? Я могу войти? – Конечно. Эржебет аккуратно закрыла за собой дверь. – Родерих… если мой брат приедет, то… – Он собирается приехать? Что же, я буду весьма рад познакомиться с ним. Он прекрасный человек. – Нет, просто он пишет, что в городе скоро начнётся мятеж, и что он хотел бы переехать к нам. Вместе со всем оборудованием. – Пусть переезжает. – Родерих закрыл глаза. – Хоть со всем домом. Нам вполне хватит места для всех. К тому же, так я смогу хоть как-то выразить свою благодарность… – …за его финансовую помощь, когда тебе только ставили протез? – Не только. За все эти мелкие детали, что он присылал тебе для меня, тоже. Это всё, что ты хотела мне сказать? – Я отправлю ответ телеграммой. – Отправь срочную, если там всё настолько серьёзно. – Он протянул ей мешочек. – Там как раз хватит. Я же тогда пойду отопру подвальные помещения. – Зачем? – Для оборудования, милая. Поспеши. Когда же Эржебет вышла, Родерих снял очки и положил их на стол. – Значит, все эти слухи про мятеж оказались правдой. ** «Милая моя сестрёнка! В городе скоро начнётся хаос. Уже расквартирован по соседству полк, по улицам невозможно ходить. И откуда у людей столько оружия? У меня сейчас сидит Йонеску, с которым я отправлю это письмо до ближайшей почтовой станции – ты же знаешь этого пролазу, везде проберётся, так что, надеюсь, ему повезёт, и письмо будет отправлено. Телеграф пока работает, поскольку надо же как-то передавать приказы военным, потому отправь ответом телеграмму, пожалуйста. Я полностью упаковал всё, что только возможно, оставив одни стены… Если бы я мог быть уверен, что я могу переехать к вам на какое-то время, пока не найду подходящий дом, мне было бы не так страшно. Всё катится к чертям, а ведь совсем недавно было так тихо! Как будто все сходят с ума. Мне кажется, Эржебет, меня подозревают. Не знаю, в чём, но слишком уж часто ко мне заходят полицейские. И сыщики. И солдаты. Кажется, я начинаю немного понимать Юльхен, когда она жаловалась на постоянные визиты полиции. На дальнем конце города часто слышно стрельбу. Но пока ещё можно как-то уехать. Я молю Бога, чтобы наши сообщения успели дойти вовремя, чтобы всё удалось… чтобы мы остались живы. Прилагаю часть выручки – ну, как обычно. Всё же у нас семейное дело, пусть ты и далеко. Надеюсь, с твоим супругом всё в порядке. Передай ему мой поклон за всё, что он делает для тебя, моя милая сестра.

Твой брат, Даниэль Хедервари».