Good luck

Нельзя нарушать законы жанра. Не даром они провереяются на фокус-группах. Правда, фокус-группа, на которой тестировался этот жанр, давно или в могиле, или по пути к ней. К чему это? А все к тому. Не успела я как следует проораться, в перерывах прихлебывая баланду из деревянной тюряцкой миски, как в саму тюрягу ворвалась толпа дозорных. Меня скрутили и под белы рученьки потащили наружу. От шока я даже перестала скандировать и заткнулась. Свет не ударил мне по глазам. Все было слишком спешно и банально — вечерело, закатные сумерки расцветали где-то вдали, окрышивая небо в красное марево, разбавляемое сизыми облаками. Мою казнь организовали в сжатые сроки. Даже смешно. Колбаска так торопился, так торопился. Бедняжка. Меня вывели на площадь. К моему удивлению был подготовлен не эшафот, а самый настоящий столб, наскоро прибитый к криво положенным бревнам. Опа. Ритуальное сжигание ведьмы. Два рукастых дозорных начали мотать меня к ведьминому столбу, попутно связав руки за спиной колючей бечевкой. Толпа равнодушных людей Джастики окружала место казни, и лишь за их спинами отсвечивали Эрнесто с группкой мужичков, обеспокоенных происходящим. На прекрасном красном диванчике, утопая в подушках, восседал барон Де Колбасен, вальяжно закинув пухлую ножку на маленький пуфик. Рядом с ним не оказалось того незнакомца в плаще. Смеркалось. Все шло к своему финалу. Вперед вышел глашатай-дозорный с пузатым свитком. Он важно повел рукой, и бумага развернулась, укатываясь вперед на добрых полметра. Дозорный прокашлялся и начал вещать на всю округу. — Во имя Закона и Справедливости. Мы, суд, поставленный волей и властью барона Де Колбасена, выслушав свидетельства и признав вину явной, объявляем: ты, Эль, виновна в преступлениях, совершённых вопреки закону и миру. Посему приговаривается тебе понести наказание, как предписано обычаем и правом, дабы восстановлен был порядок, и чтобы деяние сие стало вразумлением другим. Да смилуется Господь над душой твоей. Приступайте, — кивнул он стоявшему неподалеку дозорному с факелом в руках. — Стоп-стоп-стоп! — заголосила я, испугавшись. Веревки впились мне в одежду и кожу. — О какой справедливости вы вещаете, если даже не озвучили список моих прегрешений?! Барон, сидящий на своем диванчике, поморщился. — Зачитывай, — велел он, махнув пухлой ручкой. Дозорный-глашатай понимающе кивнул и действительно начал зачитывать список моих преступлений. Я внимательно слушала, что же там нарушила.       Запрет смеяться в часовне. Это греховно. У-тю-тю.       Нельзя носить «не свой» цвет одежды. Оказывается, на Джастике Законы роскоши запрещали людям носить яркие цвета, меха, шелк или определённые фасоны — это считалось привилегией знати. И я посмела носить свои дорогие шмотки. Какая я плохая.       Запрет свистеть на улице. В городе свист ассоциировался с ворами и считался сигналом для преступников. Ну тут не поспоришь, я именно это все и делала. Каюсь.       Животные могли нарушить закон. Питомец, «ведущий себя неподобающе», мог предстать перед судом. Пал Палыч, блин. Ты меня так под цугундер подставишь!       Запрет громко петь или шуметь после определённого часа. Что-то вроде «режима тишины», но на постоянной основе. Про эту дичь я еще от Пуделя слышала. Эх, как он там, Пуделяша…       Запрещено быть слишком счастливым. Чрезмерно громкий смех, танцы без повода и «подозрительная радость» могли трактоваться как дьявольское влияние. Ну да, ну да. Я отжигала знатно. Было дело.       Запрещено смотреть слишком долго на дворянина. Это могло быть расценено как неуважение или вызов. Я стрельнула взглядом в Колбасена, надеясь нашинковать им это дьявольское салями, но у меня не получилось. Барон так и остался нежиться на диванчике.       Запрещено петь новые песни без одобрения. Потому что новые тексты — равно потенциальная ересь или насмешка над властью. Тут я аж поперхнулась воздухом. Чем дальше продолжал глашатай, тем кислее была моя физиономия. Они дикие, сумасшедшие и недалёкие идиоты. Ужас. Когда он закончил, у меня уже чуть ли не дым из ушей валил. Абсурд абсурдом и абсурдом погоняй. — Сжечь ведьму! — не унимался Колбасен. — Последнее слово? — обратился ко мне глашатай. Опа, предъява о справедливости им не забыта. Молодец какой. Дозорный с факелом в руках недовольно переминулся с ноги на ногу. Я возвела глаза к алому зареву неба. Хотелось уже начать казнь и посмотреть что из этого выйдет. Я или сгорю, или обещанное проклятие удачи совершит кульбит через одно место. — Я отк… — начала было я, но заметила пронзительно-белую вспышку в небе. Пал Палыч! Родненьйкий! Я все тебе прощу! Даже цугундер! В моей голове закрутилась шарманка. Душа настроилась на было утеренную частоту скотства. — Мне есть что сказать напоследок! Со стороны баронской ложи раздалось недвусмысленное цоканье. И я начала вещать чуть ли не по слогам: — Дамы и господа, прошу без аплодисментов — я ухожу без бисов. Признаю: я украла многое — выпивку, сердца, пару чужих алиби. Но время? Время меня всё-таки обокрало. Снимаю шляпу — чистая работа. Не ищите меня там, где ставят точки: я предпочитаю многоточия. Если вы что-нибудь потеряете этой ночью — не вините меня. Я, наконец, оставляю всё на месте. Даже себя. Прощайте… или до первой удачной кражи памяти. Сударь, прошу прощения, — я подмигнула Колбасену. Его аж передернуло. — Я обычно не знакомлюсь так поспешно. Но вы были настойчивы, а я слаба к красивым финалам. Не волнуйтесь, я без оружия: только улыбка и дурная привычка выходить эффектно. Я причмокнула губами, посылая барону поцелуйчик. Бедняга схватился за сердечко своими пухлыми ручками, чем всполошил слуг. — Мой возлюбленный барон Смертоносный, умоляю, не хмурьтесь — я всегда лучше работаю при улыбке. Признаю, вы поймали меня блестяще, но, согласитесь, погоня была восхитительной. Барон, говорят, вечность — это слишком долго. Но ради хорошей компании я готова рискнуть. Я прожила жизнь, как кражу на балу: в перчатках, с музыкой и без лишних объяснений. Если впереди — бесконечность, надеюсь, в ней найдётся место для танца и одной неисправимой леди. Я вдохнула всей грудью, набираясь сил для финала. Пал Палыч подал мне знак, что почти, уже почти, — совершил в воздухе бочку, затем на бреющем полете полетел прочь. Барон же стал истинной салями — красненьким, жирненьким. Буквально. С него пот тек ручьем. — Не закрывайте дверь — я не люблю финалы. Я предпочитаю продолжения. И, кто знает… — Я театрально вздохнула. — Возможно, мы ещё встретимся под другими именами. Если публика потребует бис — увы, этот номер без повторов. Занавес! Оркестр! Ну а теперь — жгите! Занавес можно не опускать — я и так всё поняла. Я бы поклонилась, но была привязана. Толпа пялилась на меня как на прокаженную. Никто за всю их жизнь явно не втирал им такие странные предсмертные спитчи. Колбасен на ультразвуке заверещал, упав с диванчика: — Поджигайте эту сучку быстрее! И заткнуть ей перед этим рот! Ко мне поспешно подбежал дозорный с какой-то тряпицей, собираясь заткнуть мне ей рот, но деревянная конструкция под нами затрещала, накренилась и с шумом рухнула. Посреди всей этой вакханалии несчастная часовня была смахнута в сторону баронской ложи огромной ручищей Оливье, трансформировавшегося в свой оригинальный высоченный облик. Огромный колокол упал ровнехонько на барона, накрыв его как колпаком накрывают свечу. Пал Палыч величественно облетел колокол по кругу, после чего понесся ко мне. Ольвье помахал мне своей ручищей. — Эль, мы пришли! Я, поглядывая на площадь в руинах, панику среди людей, дозорных, пытающихся снять с Колбасена колокол, продолжала стягивать с себя веревки. Пал Палыч приземлился мне на плечо и расправил крылья. — Кьяк-кьяк! — довольно почти что промурлыкала чайка, потершись об мою щеку клювиком. — О да, кьяк-кьяк, — хмыкнула я. Пал Палыч как обычно глаголит истину.