Белый Север

– Тяни, – трясёт кулаком с зажатыми лучинками Хедо, и девка, затолкав жирными пальцами кусок мяса в рот и отложив кинжал, которым это мяса отрезала, смотрит в упор. Девка бледная в белизну, в какую-то трупную прозелень даже, и разбавленное трактирное вино выкрасило её потрескавшиеся губы кармином. Словно бы кровью. Мышино-серые волосы, бледные глаза, редкие ресницы – на лице её больше и посмотреть-то не на что, кроме этих алеющих тонких губ. Ролио тянет, и девка глядит на соломинку в его руке – пруток с выкрашенным чёрным краем, только показавшийся из смуглого кулака Хедо. А Ролио смотрит на чёрный провал её улыбки. – Дай-ка, восковой ты мой, – проглотив откушенное, жирной рукой, блестящими пальцами показывает на жребий. И не хватало еще, чтобы трогала – Ролио разнимает пальцы, а она ловит соломинку и подносит к свече другим от покрашенного концом. Жирный чад кипящего варева, кислого пойла, щекочущий ноздри пряный дух красавки, смрад пота и грязных тел вбирает в себя ещё и терпкую горечь вспыхнувшей соломинки. Девка прищуривается. Под припухшими веками и щетинкой бледных ресниц её глаза мечутся, глядя то на занявшийся огонек, вот-вот готовый лизнуть ее под ногти, то на лицо Ролио. Тот прячет взгляд на дне кружки, выцеживая на вмиг пересохшие губы последние капли. Тонкий хвостик дыма от тлеющего жребия девка топит в своем вине, и взгляд меняется; от него, теперь самодовольного и прямого, от глаз к глазам, – словно она знает что-то! – Ролио берёт злость ещё хуже прежнего. Кинжалом или словами бы её, но Хедо опережает: – И чего, где гадание твоё, синеглазка? – хлопает он по спине девку. – Или мы задарма тут тебя, ведунью да гадалку, потчуем? И на губах смех, а в голосе и взгляде такой лёд, хуже ножевого лезвия угрожающий. А девке вроде и всё равно: оборачивает лицо, но надменности не теряет. – Страх твой вижу большой, – косит она глазами на Ролио, и голос у неё низкий и хриплый. – Стёкла да зеркала. И трещины. И кровь. И пока Ролио устраивает руку на ноже для мяса, лежащем у тарелки, Хедо хохочет по-настоящему. – Экая невидаль – трещины на стекле! – Не на стекле, – улыбается девка шире, чёрным провалом рта, и движением резким и точным очерчивает Ролио по горлу пальцем. – А здесь! И кровь. Его движение всё равно стремительнее, и кровь в тусклом свете далёкого очага и горящих под потолком свечей почти чёрная. Нож он вонзает в стол, отряхивает руки в омерзении, в нервной дрожи; но ощущения это не снимает, оно не девается никуда. Уже за дверьми трактира Хедо хватает за плечо. – Ты ополоумел? – рыкает он, а глаза смеются, и нет настоящего гнева. – Палец ей отрубил! Ролио сбрасывает его руку, сквозь зубы втягивает звенящий от ночного мороза воздух, и зубы ломит. – Ну и чего? – щурится Хедо, но это не угроза, это игра. – Объяснись-ка? И легче отрубить и ему палец – или что-то поценнее. Чем вестись и объяснять. ...чем облечь в слова ощущение из прошлого, неотступно преследующее, слабо и неверно заглушенное годами и пережитым. Страх забивает глотку, и омерзение, и омертвение от холода и боли ползет по телу от рассечённых осколками зеркала стоп, но больнее всего – голове. Ведь глаза видят ЕЁ лицо, и полосами, тряпьем висящую кожу, и кровавое месиво вместо рта... Больнее всего – уму, ум понимает, что ей не жить, что это – всё. Это – конец. А потом больно, очень и очень, шее, прямо под кадыком, где касается её тёмный от крови палец, и ушам больно, когда ОНА шипит, а из чёрной полосы, пересёкшей ЕЁ собственное горло, толчками, чёрными лентами бежит кровь. – Моё уродливое дитя, – хрипит ОНА, и холод ЕЁ пальцев у кадыка сменяется холодом зеркального острия. – Ошибка моя... И теперь больнее всего – руке, в которой зажат осколок, заплывший ЕЁ кровью, сжатый так крепко для удара, что прорезал глубоко ладонь... ....шрам на ладони ложится аккурат Хедо на губы, когда Ролио зажимает ему рот. – А ничего больше тебе не объяснить? – рычит он. И Хедо пугается его прозрачных, безумных, холодных глаз, как сам он пугается этих пустых двух слов. Зеркало. Кровь. Причина и следствие, объёмная, заполняющая его всего боль исходит от них. И остро ощущается зеркальный осколок в его руке, и горло саднит на месте крохотного шрама на протяжении всей этой короткой, отвоёванной у НЕЁ жизни.